Россия-Украина: цена развода

В новом докладе эксперта группы "Европейский диалог" рассмотрены экономические последствия конфликта между Россией и Украиной, выходящий за рамки санкций и газовых войн - проблем, которые традиционно осмысляются в прессе. Доклад делает попытку посмотреть на другие сферы и отрасли экономики двух государств, которые в ходе противостояния оказались на грани разрушения.

Источник: Новая Газета

ВВЕДЕНИЕ

Как ни странно на первый взгляд, комплексные оценки экономических и финансовых издержек России от конфликта с Украиной еще находятся в режиме ожидания. Несмотря на четыре года противостояния. Не взирая на потребность получить более полное представление о выделяемых ресурсах, которые дополнительно сковывают маневр для развития страны. К тому же крупные финансовые затраты с их приоритетами не могут не отражать готовность Москвы выйти из накатанной колеи отношений с Киевом всерьез и надолго – даже при более благоприятном развитии событий.

Вместо полновесных размышлений по поводу экономических следствий конфликта с Украиной для России очевидное предпочтение специалистов и просто интересующихся аналитиков больше ограничено санкциями и ответными мерами, а также энергетическими неурядицами. Эти вызовы, безусловно, важные и останутся в приоритетном списке исследований. Но это – лишь одни из ключевых составляющих всего паззла накатившихся волн украинского конфликта на экономические берега России.

Не менее любопытно, что в таких рамках по большей части работают и зарубежные эксперты. Им также не хватает задора получить более полную картину.

В общем, на российском информационном и научном пространстве в теме экономических и финансовых вызовов для России с началом конфликта заметен дефицит постоянного мониторинга и полновесного анализа. С небольшими исключениями: речь идет прежде всего о «Коммерсанте», «Независимой газете», РБК и, с меньшим вниманием, о других немногочисленных источниках.

Настоящий доклад предлагает расширить дискуссионную повестку, связанную с экономическим и финансовым бременем для России в процедуре ее развода с Украиной. В нем не рассматриваются   уже довольно проработанные вопросы, прямо или косвенно завязанные на санкции и на энергетические взаимоотношения Москвы и Киева. Приоритет отдается менее отмеченным в дискурсе вопросам свертывания торгово-экономических отношений, промышленной кооперации и присутствия российского бизнеса в Украине, а также обременениями для развития Крыма и для продиктованных конфликтом проектов в транспортной инфраструктуре страны. Наконец, кратко рассмотрены финансовые нагрузки из-за потока украинских граждан в Россию, что весьма скупо освещается в отечественных материалах – особенно в последнее время.

Естественно, что этот список можно и дальше продолжать. Но и ответы на отмеченные выше вопросы заставляют меньше сомневаться в том, что процесс развода с Украиной сохранится и далее. С учетом уже состоявшихся масштабных затрат и динамики выполнения уже одобренных планов по многим направлениям курс на отход от обоюдной зависимости набрал довольно высокую скорость.

Автор выражает признательность Экспертной группе «Европейский диалог», который на фоне нынешних дискуссионных трендов вокруг Украины посчитал полезным и нужным поставить в повестку экспертного дискурса тему приобретений и издержек России на волне украинского конфликта. Эта тема несет важную нагрузку для анализа будущего отношений Киева и Москвы и для более приземленного построения самых различных сценариев, в том числе по выходу из нынешнего тревожного состояния.

  1. ВНЕШНЕТОРГОВЫЕ ТРАВМЫ

После заметного подъема уже накануне конфликта наметилось некоторое снижение взаимной торговли. В 2010 г. рост превысил 160% от уровня предыдущего года, когда произошел резкий спад из-за мирового финансово-экономического кризиса. В 2011 г. двусторонний оборот достиг исторического пика в 50,6 млрд. долл.

С него спуск проходил плавно – до примерно 48 млрд. долл. к началу 2013 г. и до 39,6 млрд. долл. через год. При этом сокращение на 12,3% сопровождалось приростом всей внешней торговли России в 2013 г. на 0,5%, но вписывалось в слабую динамику убавления товарооборота с Содружеством Независимых Государств (СНГ).[1]

Если пробежаться по разным вариантам бесконфликтного сценария (включая присоединение Украины к Таможенному союзу (ТС) и Евразийскому экономическому союзу (ЕАЭС) или даже подписание Киевом Соглашения об ассоциации с Европейским союзом (СА), то сокращение товарооборота, даже с его продолжением, скорее всего, ознаменовалось бы небольшой скоростью. Москва же предлагала иную перспективу -  существенного роста товарообмена при предпочтении Киевом ТС и ЕАЭС и его падения с подписанием СА, но незначительного, тем более сравнительно с последующим обвалом.

Конфликт внес кардинальные и быстрые коррективы в налаженные и просторные каналы внешнеэкономического взаимодействия: в 2014 г. падение товарооборота составило около 30% (на почти 12 млрд. долл.), а в следующем превысило 46% - еще на 12,8 млрд долл. до отметки в 15 млрд. долл. Только за два года усыхание оборота составило внушительные 62%, или 25 млрд. долл. от уровня 2013 г. (не говоря о показателе 2011 г.).

В отличие от 2013 г., эта тенденция сопровождалась снижением всей внешней торговли России (в стоимостном выражении). Но его темпы оказались намного медленнее свертывания связей с Украиной - например, в 2015 г. в полтора раза.

Падение товарооборота с Украиной продолжилось в 2016 г. – еще на почти треть до немногим более 10 млрд. долл. Даже со скидкой на первый прирост в 2017 г. на 25,6% до почти 12,9 млрд. долл. сокращение ежегодного объема товарообмена с 2013 г.  составило почти 27 млрд. долл., или две трети.

Отмеченный рост, сопровождавшийся общим оживлением внешней торговли России, не повлиял на долю в ней Украины, скатившейся к концу 2016 г. до 2,2%. Для сравнения: с 1990-х гг. и до конфликта она колебалась между 4,5% и почти 6% (с пиком в 5,9% в 2004 и 2011 гг. и минимальным уровнем в 2013 г. (4,5%). Таким образом украинская доля таяла очень быстро, вытеснив Украину из списка приоритетных партнеров России. В этом списке с пятого места в 2013 г. (после Китая, Нидерландов, Германии и Италии) через три года она ушла на четырнадцатое. А на пространстве СНГ уже в 2015 г. Киев передал пальму первенства Белоруссии и Казахстану.

В свою очередь, по данным украинского Госкомстата, доля России в товарообороте Украины упала в те же два раза в 2016 г., по сравнению с 2013 г. – соответственно с 27,3% до 13,5%. Правда, они отличаются от расчетов Национального банка Украины, который предложил 9,1% за 2016 г. Несмотря на последовавший прирост, он, исходя из собственного анализа экспорта-импорта, отметил уменьшение российской доли в 2017 г. до 8,5%.

Для России, естественно, особое значение имеет рынок Украины как потребитель ее продукции. До конфликта в географической структуре российского экспорта Украина всегда находилась в первой шестерке – независимо от его колебаний и при снижении поставок с рекордных 30,5 млрд долл. в 2010 и 2011 гг. до 23,8 млрд долл. в 2013 г.

В 2014-2015 гг. экспорт резко пошел вниз – до 9,3 млрд. долл., не досчитавшись 14,5 млрд. долл., или почти 60% по отношению к 2013 г. Как, впрочем, и весь российский экспорт (например, в 2015 г. на 23% в стоимостном выражении), но заметно посильнее. Наряду с двусторонним обменом, здесь Украина также стала лидером по свертыванию импорта из России – правда, вместе с Грузией и, на короткое время, с Турцией и Азербайджаном.

Тенденция продолжилась в 2016 г. с дальнейшим падением до 6 млрд. долл. Даже при росте экспорта в 2017 г. на 25,2% до почти 8 млрд. долл. его сокращение за четыре года конфликта оказалось крайне высоким - в три раза.

Впрочем, цифры товарооборота, доля Украины и позиции в списке партнеров России - лишь одна сторона медали.  Особое значение Украины определялось особенностями ее запросов в общем российском экспорте и отражает степень чувствительности спада для отечественных операторов.

Особость оттеняется структурой и разнообразием номенклатуры поставок из России. На начало 2014 г. Украина опережала всех других российских клиентов по уровню диверсификации, что выделяло ее в списке внешних партнеров.

Хотя топливные товары (газ, нефть, уголь и др.) преобладали, их доля была меньше средней в общем экспорте России – 59,2% против 70,6%. В Украину шли многие товары, которые были не так востребованы на иных рынках, преимущественно за пределами постсоветского пространства – прежде всего обрабатывающей промышленности. Поэтому они в основном были сориентированы на рынки СНГ, где Украина лидировала с более 30% таких российских поставок.

В общем экспорте России в 2013 г. Украина предлагала существенную нишу для машин и оборудования (9,1%), химической промышленности (7,9%), химических веществ и соединений (13,6%), транспортных средств (4%), черной металлургии (3,7%). Всего в 2013 г. насчитывалось 19 позиций товаров каждая с ежегодным объемом поставок свыше 100 млн. долл., 22 позиции – от 50 до 100 млн. долл., 127 позиций – от 10 до 50 млн. долл. и 264 позиции – от 1 до 10 млн. долл.[2]

В то же время то, что Украина не выступала главным клиентом ни по одной крупной группе товаров (если исходить из критерия выше четверти всех российских поставок), ослабило удар по России. Исключение составляли парфюмерно-косметические товары и туалетные средства (37%). Вместе с ними на важность украинского рынка указывала его высокая доля в 20-25% по нескольким группам товаров (железнодорожная техника, стекло и изделия из него и др.).[3]

Одно время автор провел расчеты по списку российских товаров России для Украины за три квартала 2016 г. и сравнил их с объемами за 2013 г. По поставкам свыше 100 млн. долл. остались всего 6 позиций; от 50 до 100 млн. долл. – только 1 позиция; от 10 до 50 млн. долл. – 47 позиций; от 1 до 10 млн. долл. – 252. Сокращение крупных объемов означает в том числе потери для большого количества российских компаний, зависящих от экспортной выручки для поддержания собственного производства и испытывающих сложности в поисках других широких ниш.

Ввиду того, что значительная часть поставок в третьей категории была намного ближе к 10 млн. долл. а в четвертой – к 1 млн. долл., траектория свертывания оборота по всему списку товаров, исходя из данных за три квартала, вполне соответствовала итогам 2016 г. Поэтому можно говорить о том, что список поставляемой в Украину продукции объемом свыше 1 млн долл. сократился за три года с 432 товарных позиций до порядка 300 (включая топливно-энергетические). К тому же более чем вдвое упала ранее лидировавшая экспортная доля парфюмерно-косметических товаров и туалетных средств.

В свою очередь, произошло быстрое перемещение значительной доли товаров в группу с объемами менее 1 млн. долл. Она составила почти две трети из 978 товарных позиций российского, подчеркнем, гражданского экспорта в Украину в 2016 г. Это отчасти отражает как сохранение связей на микроуровне, в приграничном сотрудничестве и т.п., так и весьма серьезные подвижки в качестве торгово-экономического взаимодействия.

Проведенные расчеты предложили пищу для размышлений по поводу сценария спокойного и бесконфликтного участия Киева в Соглашении об ассоциации с Европейским союзом и его выполнения в более комфортной ситуации. В нем риски для товарного экспорта России можно разбить на три категории.

К первой относятся товары, которых СА, скорее всего, затронуло бы в меньшей степени. В нее, например, подпадают произведенные в России транснациональными корпорациями, а также имеющие конкурентоспособность по цене-качеству. Это позволило бы сталкиваться с меньшими издержками и давлением на украинском рынке в конкуренции с европейскими и другими компаниями.

Здесь, конечно, могут возразить: мол, Евросоюз все равно проводил бы агрессивную политику выдавливания российских экспортеров товаров этой категории. Во-первых, нужно внимательнее почитать Соглашение об ассоциации, которое было сориентировано на целесообразность сохранения на высоком уровне кооперации с Россией, в том числе касательно данной категории товаров, где были завязаны и компании из ЕС. Во-вторых, не следует забывать, что именно конфликт привел не только к падению уровня потребления украинских граждан на фоне экономических неурядиц, но и к введению Киевом санкций на многие российские товары, включая и ряд из рассматриваемой категории.

Для примера отберем некоторые товары из этой категории, поставки которых из России в 2013 г. превышали 100 млн. долл. и сравним их с суммами за три квартала 2016 г. Объемы экспорта кофе упали ни много, ни мало почти в 50 раз, кондитерских изделий почти в 30 раз, автомобилей в 15 раз. Вряд ли ЕС мог бы получить такие результаты даже с высокой степенью агрессии в более комфортной для России среде в Украине.

К этому следует добавить, что определенные позиции (например, кофе и кондитерские изделия) тогда только начинали ощущать свежие санкции Киева, введенные в начале 2016 г. К тому же экономическая часть Соглашения об ассоциации, подписанного в 2014 г., была заморожена и вступила в силу лишь с января 2016 г.  Поэтому существенное падение происходило до этих событий.

Наконец, не стоит забывать о постепенном уходе из России зарубежного бизнеса со своими брендами и производством. С 2014 г. этот процесс оказался заметно активнее, по сравнению даже с кризисом 2008-2009 гг., когда некоторые компании были вынуждены свертывать присутствие на российском рынке. Часть этого бизнеса была вовлечена и в цепочки поставок в Украину из России.

Вторая категория включает сырьевые товары и полуфабрикаты, по которым Евросоюз не представлялся серьезным конкурентом. В иной ситуации у российских поставщиков были бы высокие шансы удерживать свою нишу на украинском рынке, несмотря на его сжатие в том числе из за экономического кризиса, усилившегося не без воздействия конфликта.

Сравним товарные позиции по той же схеме. Поставки цемента рухнули в 30 раз, железных руд и нефти в 10 раз. Анализ ряда других позиций в этой наиболее привилегированной для отечественных экспортеров категории подтверждает заметные российские потери. Для поставщиков удар от конфликта оказался отнюдь небезболезненным.

К третьей категории относятся товары, экспорт которых мог сильно пострадать и без конфликта из-за введения беспошлинной торговли Украины с ЕС. Но оказалось, что и в этой наиболее рисковой для России группе динамика падения экспорта принципиально не отличается от первых двух категорий. Это касается лекарств, шин, электродвигателей, холодильников и других товаров.

Таким образом, высокие барьеры экспорту России были возведены не столько Соглашением об ассоциации, сколько конфликтом с его прямыми и косвенными следствиями. Состояние отношений между Москвой и Киевом привело к тому, что существенно разные степени рисков для всех основных групп российских товаров оказались ближе друг к другу, нежели при более благоприятном развитии ситуации. В последнем случае первая и вторая категория не пострадали бы в такой мере – в том числе с оглядкой на иное экономическое положение Украины без нынешнего конфликта.

Конфликт внес другие непредвиденные перемены. До него российские расчеты отголосков СА для России исходили из неизбежности расширения реэкспорта (включая «серый») в Россию подешевевших для Украины европейских товаров (со снятием взаимных таможенных тарифов) из-за сохранения льготных таможенных тарифов между Москвой и Киевом. Это было чревато ежегодными потерями для России порядка 500 млн. долл.[4] С введением же санкций и российских контрмер фактически слабо контролируемый поток товаров увеличился, но прежде всего через Белоруссию с ее открытыми границами. Это привело к заметным трениям уже с Минском – да и внутри ЕАЭС.

Само по себе Соглашение об ассоциации и без конфликта действительно несло существенные потери для России, но касательно лишь определенной части товарных позиций. Только из-за различий в технических и прочих стандартах между Россией и ЕС вытеснение российских товаров оценивалось порядка 2 млрд. долл.[5] В частности, такие важные для Москвы позиции экспорта, как локомотивы и вагоны, в любом случае стали бы неизбежными жертвами несходства технических норм России с нормами Евросоюза, которыми Киеву надобно руководствоваться при выполнении СА.

Над расчетами издержек российские эксперты активно трудились в преддверии саммита ЕС в Вильнюсе в конце 2013 г., где ожидалось несостоявшееся подписание СА прежним киевским руководством. Эти расчеты обсуждались в московских коридорах власти. Однако, в сумме представлявшиеся очень высокими вероятные потери для России (в разных вариантах по экспорту-импорту на границе - 10 млрд. долл.) оказались несопоставимыми с уже состоявшимися убытками хотя бы для российского экспорта из-за конфликта и до введения в действие экономической части СА.

Вместе с вероятными потерями в экспорте-импорте от присоединения Киева к СА тогдашний пессимистический настрой просматривался в анализе постепенного (а не резкого) свертывания промышленной кооперации, особенно в оборонно-промышленном комплексе. Но с возникновением конфликта даже они оказались чрезмерно радужными. По мнению М. Казаряна и А. Кнобеля в начале 2016 г., от разрыва в этой кооперации и рисков невыполнения контрактов преимущественно в области машиностроения, атомной, химической промышленности и ВПК издержки можно оценить более чем в 20 млрд. долл. в год. Это, как они посчитали, значительно превосходит уровень прямого эффекта от СА для России в без нынешнего противостояния.[6]

  1. СВЕРТЫВАНИЕ ПРОИЗВОДСТВЕННОЙ КООПЕРАЦИИ

Помимо внешней торговли, особенно ее структуры и экспортного разнообразия, быстрый разрыв связей в научно-технической и промышленной сферах представляется наиболее сильным и болезненным ударом по интересам России. Для хотя бы его смягчения уже потребовались масштабные усилия со значительной финансовой подпиткой и сопутствующими издержками. Они будут востребованы и дальше.

Украина поставляла как конечные продукты, так и компоненты для производства таких продуктов в России. В свою очередь, украинский рынок потреблял готовые продукты машиностроения и других секторов обрабатывающей промышленности и сильно зависел от российских комплектующих и запасных частей для собственного производства.

В этих потоках в обоих направлениях была налажена самая тесная кооперация между предприятиями, компаниями, министерствами и институтами. По целому ряду ключевых и стратегически важных изделий она превосходила уровень связей России с другими государствами СНГ – не говоря о других регионах и партнерах.

Уже на первой волне конфликта и санкций Москва приняла четкий курс на, как минимум, ослабление зависимости от Киева в научно-технической и производственной кооперации (как, впрочем, и украинское руководство). Наряду с издержками, этот курс начинает проявлять свои преимущества – в первую очередь, в ускоренном развитии собственной базы.

Эти дивиденды, однако, не отменяют значение критерия «затраты-эффективность». Необходимость быстрого замещения украинских продуктов (как собственными, так и от иных внешних партнеров) вместе со специализацией Украины для удовлетворения многих российских потребностей ведет к повышенному уровень затрат и отчасти к проблемам качества замещаемых изделий.

 

2.1. Оборонно-промышленный комплекс

По характеру и масштабам научно-технической и производственной кооперации Украина всегда являлась ключевым партнером России с советских времен. Это особенно характерно для советского и российского оборонно-промышленного комплекса (ОПК). После приобретения независимости оба государства продолжили использовать наследие СССР, а Киев сохранил ведущую роль для Москвы.

От разрыва связей под риском оказались 859 российских и 79 украинских оборонных предприятий. Доля России в военно-техническом сотрудничестве Украины составляла около 80% и оценивалась в 200 млн долл. в год.[7] По всей видимости, это далеко не полный объем с учетом специфики сотрудничества в этой сфере и множества закрытых позиций.

До конфликта взаимные поставки по линии военно-технического сотрудничества покрывали 7-8 тыс. видов продукции – в основном не входивших в открытые базы товарных позиций. На Россию приходилось около 70% поставщиков комплектующих для украинского ОПК, а от поставок комплектующих с Украины зависели примерно 400 оборонных предприятий России.[8]

К 2014 г. только по комплектующим для российских вооружений насчитывалось порядка 3-4 тыс. товарных позиций. По первоначальным оценкам, только на программу импортозамещения для снятия зависимости от таких поставок требуется не менее 10 млрд долл. [9]

Хотя доля Украины в ОПК России накануне конфликта оценивалась в 3,5% (по зарубежным расчетам – в 4.4%)[10], оттуда поставлялась очень важная продукция. Например, около трети украинского военного экспорта приходилось на ключевые компоненты для межконтинентальной баллистической ракеты (МБР), производимой Украиной на «Южмаше». Системы наведения для двух других типов МБР были разработаны и сделаны в Харькове. А эти три типа составляют более половины всего стратегического ядерного потенциала России.[11]

На первой волне конфликта Москва приняла стратегическое решение минимизировать и, где возможно, полностью уйти от зависимости от Киева. Еще весной 2014 г. эксперты из министерства обороны и ОПК проанализировали присутствие особо важного украинского вклада в российских вооружениях и военной технике. По итогам был составлен список из 182 образцов. Каждый из них удостоился плана-графика и отдельной «дорожной карты» для замещения на ближайшие годы.

По нашему мнению, в заявленной политике по общему импортозамещению ключевыми драйвером и приоритетом стала прежде всего указанная выше готовность уйти от зависимости от ОПК Украины. В апреле 2017 г. на заседании Военно-промышленной комиссии президент России заявил, со ссылкой на решение Украины прекратить военно-техническое сотрудничество, что оно привело к тому, что «нами фактически создана новая научная отрасль и новая отрасль производства». Со всем масштабным финансовым обременением для страны.

Особая зависимость России касалась, например, поставок вертолетных и газотурбинных двигателей для военно-морских сил. Из-за последних было приостановлено строительство нескольких кораблей.

В 2014 г. министр обороны России дал указание освоить уже в следующем году производство 695 образцов вооружений и военной техники из 1070, которые до этого производились совместно с украинскими предприятиями. Но к октябрю 2015 г. удалось заменить только 65 образцов.[12] Поэтому тогда же сообщалось, что сроки плана переносятся на конец 2018 г.

Тем не менее, официальные представители продолжили утверждать об успешном выполнении программ замены украинской продукции. Заместитель министра обороны Ю. Борисов осенью 2016 г. поспешил заверить, что удалось выполнить эти программы на 70-80%, и пообещал, что уже к началу 2018 г. Россия полностью избавится от украинской зависимости.[13]

В свою очередь, министр промышленности и торговли России в мае 2017 г.  объявил о происшедшей замене более 50% комплектующих для военной техники, ранее поставлявшихся с Украины, на российские. По всей видимости, это касается замены украинских комплектующих в 90 образцах из упомянутых выше 182 к концу 2016 г. [14] При этом он также заверил в полном прекращении зависимости по украинским комплектующим в конце 2018 - начале 2019 гг. Заметим, что этот график несколько жестче, чем для поставщиков из стран - членов НАТО. Для них предоставлена временная ниша до 2020-2021 гг.[15]

Стоит отметить и важный сигнал министра: даже возобновление военно-технического сотрудничества вряд ли будет экономически выгодно при отсутствии планов модернизации украинских предприятий и серьезных вложений в разработку новых моделей.[16] С одной стороны, он засвидетельствовал о действительном снижении интереса к ОПК Украины, в том числе с учетом вложенных значительных средств для ускоренного замещения его продукции. С другой – вполне мог обозначить градус настроений по поводу того, что украинский комплекс может постепенно переориентироваться на новые стандарты ближе к западным. Но в целом, именно на ниве ОПК особо обозначился быстрый и жесткий развод с Украиной.

 

2.2. Промышленная кооперация

Не менее значимой являлась кооперация в гражданской промышленности, которая, впрочем, частично была связана с ОПК. Значительная часть общих разработок ученых двух стран была сосредоточена в ракетно-космической и авиастроительной производственных отраслях. Весной 2014 г. министерство промышленности и торговли России оценивало общий портфель российских заказов на украинских предприятиях в 15 млрд долл.[17]

Но тогда же Киев заморозил договоренности от ноября-декабря 2013 г. по дальнейшей кооперации -  с последовавшим существенным сворачиванием связей в машиностроении, высокотехнологическом производстве, атомной энергетике. За этим решением последовали быстрое падение производства в ряде отраслей украинской экономики и новые санкции, наложенные том числе на военно-техническое сотрудничество.

Для необходимой компенсации возникли серьезные трудности в нахождении других партнеров как в СНГ, так и за его пределами (тем более в режиме санкций). Быстрое свертывание кооперации, скорее всего, потребовало и дополнительных средств для адекватного и ускоренного замещения хотя бы некоторых заказов в портфеле с 15 млрд долл.

В авиастроении практически прекратилось сотрудничество с украинской государственной корпорацией «Антонов». Известные самолеты серии «Ан» собирались в Украине и на российских заводах в Ульяновске, Самаре и Воронеже. Обладание корпорацией интеллектуальных прав на большинство самолетов усугубило российские возможности самостоятельно наладить производство.

Россия была вынуждена срочно планировать дополнительные средства на модернизацию и производство аналогов «Ан» из серии самолетов «Ил». Первоначально планировавшийся объем затрат на 2016-2020 гг. составил почти 35 млрд рублей. [18]

В срочном режиме были предусмотрены ассигнования на создание собственного самолета из-за прекращения поставок украинских комплектующих для производства в России «Ан-140» - порядка 550 млн долл. на 2016-2020 гг. Под высоким риском сразу оказался совместный контракт на создание военно-транспортного и грузового самолета «Ан-178» с объемом в 150 млн. долл. (с планами заказов до 2017 г. на 240 самолетов).[19] Ухудшение отношений с украинскими поставщиками привело к тому, что самолет «Ан-148» не выпускается ни в Киеве, ни в Воронеже.

В вертолетостроении российские производители использовали украинские двигатели и некоторые другие комплектующие. На 2014 г. было запланировано производство запорожским «Мотор Сич» около 400 двигателей для клиентов из России. Но из-за запрета Киева экспорта товаров военного и двойного назначения контракт был сорван.[20]

В ракетостроении уже в 2014 г. объемы поставок с «Южмаша» сократились в более чем 60 раз (с 106 млн. долл. до 1.75 млн. долл.). Затем сотрудничество практически прекратилось.[21]

В космической отрасли, по первоначальным официальным прикидкам в 2014 г., для компенсации разрыва связей и локализации производства предполагалось выделение около 33 млрд. рублей до 2018 г.[22]

Как и в ОПК, но, скорее, в меньшей степени свертывание промышленной кооперации в гражданском секторе «по обоюдному согласию» также засвидетельствовало о долгосрочном тренде разрыва связей. Этот тренд закрепляется как масштабами вложенных и запланированных ресурсов, так и повышенной активностью российских операторов по замене украинских поставщиков через собственное производство или поиск других партнеров.

 

2.3. Атомная энергетика

Атомная энергетика является одним из ключевых и чувствительных направлений кооперации с Украиной. Поэтому остановимся на ней отдельно.

В Украине работают 4 атомные электростанции с 15 энергоблоками, играя важную роль в жизни страны. В 2016 г. они, например, произвели 52% всей электроэнергии. С учетом постоянных намерений Киева снизить зависимость от импорта дефицитных марок угля, тем более из-за противостояния на юго-востоке, логично предположить повышение роли АЭС для жизнедеятельности в Украине.

До конфликта на ее рынок поставлялось около 25% всего российского экспорта ядерного топлива, а ежегодный объем поставок российская корпорация оценивала в 600 млн. долл. Этот уровень, в отличие от других внешнеэкономических операторов, даже с повышением (610 млн. долл.), поддерживался в 2015 г. Это составляло до половины экспортной выручки подразделения «Росатома» - корпорации «ТВЭЛ».[23]

Но в 2016 г. Киев принял решение получать 5 из 15 партий топлива от западной компании «Вестингауз», на которую до конфликта приходилось всего 7% украинского импорта ядерного топлива. При том, что зафиксированная по контракту с украинским «Энергоатомом» доля России включала обеспечение 12 из 15 действующих блоков украинских АЭС. Только от предполагавшегося Киевом дальнейшего сокращения доли России до 8 партий издержки для «Росатома» оценивались в 200 млн долл., или в треть ее общей выручки.[24] Примерно такие потери «ТВЭЛ» действительно понес в 2016 г., получив всего 451 млн. долл., или менее 30% от общей выручки.[25]

По факту к концу 2017 г. пропорции существенно поменялись не в пользу России – 60% от России против 40% от американской компании. Но Киев пошел еще дальше, заявив в декабре о готовности закупать уже 55% объемов у «Вестингауз».[26] Тем самым этот шаг для «Росатома» 2018 г. чреват потерей не менее половины рынка топлива для АЭС Украины.

Такие планы являются нарушением долгосрочного контракта с вероятными исками России. Но при постоянном сокращении ее доли российская сторона пока не обращалась в суд с претензиями к Киеву. Не нужно забывать, что Украина все еще остается крупнейшим зарубежным покупателем топлива «Росатома».

Вместе с этим Киев объявил об амбициозных, но пока мало реалистичных планах, утвердив в конце 2016 г. концепцию развития атомно-промышленного комплекса до 2020 г. с реанимацией намерений по собственному производству ядерного топлива для своих АЭС. В прогнозах – увеличение производства уранового концентрата до полной самообеспеченности к 2020 г. Выполнимость этих планов в намеченные сроки вызывает сомнения. Но и при их пробуксовке Украина, скорее, настроена продолжить курс на ослабление зависимости от России на этом важном для последней направлении сотрудничества – с соответствующими финансовыми потерями.

 

  1. ФИНАНСОВЫЕ И ИМУЩЕСТВЕННЫЕ РИСКИ

3.1 Проблемы с долговыми обязательствами Киева.

Из-за конфликта Россия столкнулась с высокими рисками в финансовой и имущественной сферах. Они затрагивают претензии Киева по возмещению ущерба, его отказ от исполнения долговых обязательств, деятельность банков с российским участием в Украине, меры по национализации (изъятию) активов и собственности компаний с российским участием, усиление давления на российский бизнес и многое другое.

Некоторые риски уже привели к заметным издержкам. Но вместе с ними Россия в подсчете возможных убытков вынуждена ориентироваться на новые негативные перемены и сценарии.

Начало и ход конфликта, наложенные на экономический спад, сделали крайне проблематичным выполнение целого ряда обязательств официальной Украины. К повышательным рискам относятся прежде всего следующие.

  1. Отказ от уплаты (в любом виде) задолженности по долгам украинского государства перед Россией и российскими юридическими лицами под предлогом «компенсации потерь». По состоянию на 30 апреля 2014 г. обязательства Киева включали: межгосударственный кредит России - 606 млн. долл.; долг перед Россией по еврооблигациям (выпуск декабря 2013 г.) – 3 млрд. долл.; гарантированный украинским государством долг перед российскими банками - ВТБ (257 млн. долл.), «Газпромбанком» (500 млн. долл.), Сбербанком России (529 млн. долл.) - всего на 1,29 млрд. долл.

Таким образом риски неуплаты по государственному и гарантированному государством долгу на начало конфликта – почти 4,9 млрд. долл. [27]

  1. Отказ от уплаты задолженности по долгам украинских юридических лиц (помимо государственного и гарантированного государством долга) перед российскими юридическими лицами под предлогом «компенсации потерь». Объем долга оценить невозможно из-за отсутствия подробной статистики. Открытые претензии касались лишь задолженности «Нафтогаза» перед «Газпромом.

Поэтому полезно по этим двум группам «отказов» сослаться на оценки российского премьера Д. Медведева в начале конфликта: Украина по государственным и корпоративным долгам была должна России 16 млрд. долл., включая 3 млрд. по еврооблигациям и порядка 2 млрд. долл. по накопленной задолженности «Газпрому».[28] Но эту сумму не нужно было принимать как окончательную даже тогда. Она не включала заявленные «Газпромом» штрафные санкции за контракты 2012-2013 гг. в 18 млрд. долл., а также последовавшие сразу за заявлением премьера требования газового гиганта в 4,4 млрд. долл., в том числе за майские (2014 г.) поставки газа. Таким образом, принимая во внимание отсутствие нужной статистики по второй группе задолженности, к середине 2014 г. в сумме обязательства Украины по государственным и корпоративным долгам, как минимум, превышали 36 млрд. долл.

Без конфликта и с более благоприятным экономическим положением Украины, находящейся по факту в состоянии дефолта, шансы на компенсацию хотя бы основной части долгов были бы намного выше. В сложившейся ситуации они, скорее, минимальны, за исключением перспективы оплаты долга по еврооблигациям и канала «Газпром» - «Нафтогаз» (с его спецификой и сложностями). В этой связи напомним, что сумма нереализованных претензий по линии «Газпрома» постоянно растет. На конец 2017 г. она достигла 37 млрд. долл. В свою очередь, аппетиты исковых заявлений «Нафтогаза» в адрес «Газпрома» подскочили до 26,6 млрд долл.[29]

Касательно перспектив выполнения обязательств не стоит также забывать, что только в 2018-2022 гг. в рамках долговых обязательств Киев должен выплатить 64,2 млрд долл., в том числе 35,5 млрд по внутреннему и 28,7 млрд долл. по внешнему долгу. Только в 2018 г. долговые выплаты превысят 10 млрд долл. При этом государственный долг с начала 2017 г. вырос на 5 млрд долл., повторив такой же прирост 2016 г.[30] По всей видимости, в таких условиях Россия вряд ли занимает приоритетное место в списке ожидающих выплат кредиторов.

  1. Риски готовности Киева внимательно присмотреться к депозитам российских юридических и физических лиц (по аналогии с «использованием» активов в банках Кипра, фактически – частичным изъятием денег у клиентов). Однако, даже на начало конфликта точный объем российских депозитов оценить невозможно из-за отсутствия подробной и доступной для объективного анализа статистики.

Впрочем, согласно данным Нацбанка Украины на 1 апреля 2014 г., по статье «валюта и депозиты» пассивов (обязательств) сумма депозитов нерезидентов в украинских депозитных учреждениях составляла 14,8 млрд. долл. (в том числе, в Нацбанке – 0 и по межбанковским операциям – 13 млрд. долл.) Таким образом, получалось, что гипотетический максимальный размер российских депозитов не мог превышать 14,8 млрд. долл.[31]

  1. Изъятие российской собственности. Речь идет о безвозмездном изъятии (реквизиции), изъятии с выплатой компенсации (национализации, с обращением суммы компенсации в доход государства для «компенсации потерь») или установлении контроля, внешнего управления (в частности, судебного ареста имущества в обеспечение исков по «компенсации потерь» с выводом ресурсов в период разбирательства). Такие действия касаются не только юридических, но и физических лиц.

Потенциальные риски изъятия уже стали зримыми со всеми экономическими и финансовыми потерями. Из последних примеров – готовность Киева забрать собственность «Газпрома» под предлогом неисполнения решения Стокгольмского арбитражного суда от начала 2018 г. о компенсациях «Нафтогазу».

С анализом общих издержек дело обстоит крайне сложно, т.к. на начало кризиса отсутствовала оценка всего российского имущества. Наибольшая часть российской собственности – прямые инвестиции, поступившие прямо из России или третьи страны. 

 

3.2. Отход с рынка инвестиций

Данные по российским инвестициям в Украину заметно разнятся. В этом разнообразии более полезными представляются расчеты «Мониторинга взаимных инвестиций в странах СНГ» (МВИ) Евразийского банка развития (совместно с Институтом мировой экономики и международных отношений Российской академии наук). Они заметно отличаются (в разы и в сторону повышения объемов), например, от данных Банка России или Госкомстата Украины. Но они опираются, по нашему мнению, на более комплексную и проработанную базу с ее постоянным совершенствованием и заслужили авторитетные положительные оценки.

Вместе с отмеченной выше тенденцией сокращения товарооборота в преддверии конфликта выделим сопутствовавшее ей свертывание инвестиционного присутствия России уже к середине 2013 г. Его прогнозировали по различным причинам, но падение объемов российских прямых иностранных инвестиций (ПИИ) в Украине на деле оказалось выше – на 11% за весь 2013 г.  В то же время этот процесс затронул и другие страны Содружества Независимых Государств – в среднем на 9%. В результате на начало 2014 г. на Россию приходилось 17,4 млрд. долл. накопленных прямых инвестиций в Украине по курсу на конец 2016 г. (по данным ЦБ России – 6,0).

Затем динамика стала набирать повышенную скорость: к концу 2014 г. объемы ПИИ упали до 8,6 млрд. долл., в 2015 г. – до 8,2 млрд. долл. и в 2016 г. – до 5,2 млрд. долл. (за 2017 г. расчеты пока отсутствуют). Таким образом, только за три года сокращение накопленных прямых российских инвестиций в Украине составило 12,2 млрд. долл., или более 70% от объема на начало конфликта.[32]

Если говорить о прямых потерях, то подавляющая часть связана с переоценкой активов из-за их удешевления. Это во многом обусловлено последствиями конфликта для экономической привлекательности украинского рынка и условий работы российских инвесторов.

К этому добавим, что объемы сокращений в 12 раз превысили российские активы в Крыму – более 1 млрд. долл. до присоединения полуострова к России.[33]Размер крымских активов отражает, по меньшей мере, два полезных для анализа экономических вызовов фактора. Во-первых, львиная доля российских ПИИ приходилась на другие регионы Украины. Во-вторых, сравнительно малое присутствие российского бизнеса на полуострове после его присоединения требует серьезных усилий федеральных и местных властей по стимулированию деловой активности. А недостаточный, как оказалось на практике, энтузиазм бизнеса, в том числе под навесом санкций, заставляет власти повышать планку выделяемых государственных ресурсов на обустройство Крыма (о чем позднее).

В свою очередь, инвестиционное присутствие украинского бизнеса на российском рынке не было столь же масштабным. Поэтому его нынешнее и дальнейшее свертывание не представляется серьезной потерей для России, сопоставимой с ее издержками в Украине (на конец 2016 г. размер накопленных украинских ПИИ упал до менее 800 млн. долл.). В целом, сравнение объемов взаимных инвестиций свидетельствует о более значимом сворачивании деятельности именно России в Украине с сопутствующими неприятностями.

Оставив за скобками банковские структуры, по списку крупных инвесторов из России ситуация также стала кардинально меняться. Если в конце 2013 г. можно было насчитать с десяток таких компаний, то через три года по степени сохранения своего присутствия на рынке осталась одна - «ВС Энерджи» (инфраструктурные сети).

Вместе с ней в Украине еще работают некоторые крупные российские игроки, но с меньшей активностью. У “Евраз Украина” остался Днепропетровский металлургический завод, который из-за убыточности потребовал докапитализации. Компании «Вымплеком» по-прежнему принадлежит доля мобильного оператора «Киевстар».

В свою очередь, UC Rusal в конце 2017 г. продал Николевский глиноземный завод и потерял в 2015 г. национализированный Запорожский производственный алюминиевый комбинат. «Лукойл» совсем ушел с рынка, уже на первых волнах кризиса продав автозаправки и напоследок избавившись от «Карпатнефтехима».

Продажа украинских активов коснулась таких привлекательных секторов, как оптовая и розничная торговля. Последняя еще в 2014 г. стала лидером по числу закрытых проектов. Это также относится к информационным технологиям и связи, химическому комплексу, авиационному транспорту и другим сферам деловой активности.

Полезно повнимательнее обращаться с официальными данными из Киева, которые больше предназначены засвидетельствовать привлекательность украинского рынка. Для примера: Государственная служба статистики Украины утверждала даже о росте доли России в ПИИ с 5,9% на конец 2014 г. до 7,8% к началу 2016 г. Но это объяснялось вливанием через российские банковские структуры около 1 млрд. долл. в финансовую и страховую сферы, в том числе для докапитализации, а не в производственный сектор.

Правда, в абсолютных объемах Госстат позднее все же был вынужден признавать падение, хоть и небольшое. Так, по его данным на 1 октября 2016 г., сумма накопленных ПИИ российского происхождения равнялась 4,8 млрд. долл., а на 1 июля 2017 г. – 4,4 млрд. долл. Тем не менее, и при этом доля России еще и выросла - до 11,4% всех иностранных ПИИ, сохраняя третье место после Кипра и Нидерландов и намного опередив США с их 14 местом. Но, по оценкам, львиная доля из этого объема принадлежит тем же российским банкам и страховым компаниям.[34] Сокращение объемов вместе с увеличением российской доли фактически отражает процесс уменьшения притока всех инвестиций из-за рубежа.

Надежды на какие-то перспективы у российских вкладчиков в инфраструктурные, производственные и сопутствующие проекты постепенно уступают место более печальным настроениям. Такие настроения стали превалировать над главными мотивами для задержки на украинском рынке - неготовностью продавать свои активы по заниженной стоимости и еще сохранявшимся оптимизмом.

Последними в «очереди пессимистов» оставались банковские структуры с российским участием. Но и они, постепенно, болезненно и с некоторым запозданием, приступили к принятию серьезных решений о сворачивании работы, не взирая на подешевевшие активы. 

3.3. Повышение рисков для банковского сектора

Точные расчеты состоявшихся потерь с 2013 г. крайне затруднительны, так как информация об активах и раньше была слабо доступной. Тем не менее, можно попытаться получить примерное представление.

Из-за конфликта и растущих рисков в конце 2014 г. банкиры на закрытом совещании в правительстве России оценили потенциальные потери банков с российским участием в Украине в 25 млрд. долл. Из этой суммы на чистые активы украинских «дочек» приходилась примерно половина. Активы Проминвестбанка составляли около 4 млрд. долл., «Сбербанка - Украина» - 3,4 млрд. долл., «Альфа-банка - Украина» - 2,9 млрд. долл., «ВТБ-Украина» - 2,4 млрд. долл., БМ-банка – 250 млн. долл. Другая половина – инвестиции госбанков в бизнес украинских дочерних компаний (вложения в недвижимость, офисы и отделения, покупка и аренда земли и другое). [35]

По оценкам компании «Fitch” еще в феврале 2014 г., риски для российских банков в Украине составляли 28 млрд. долл., что незначительно отличалось от указанного банкирами объема. К тому же к этим рискам компания отнесла и упомянутый выше долг «Газпромбанку» в 500 млн. долл. [36]

Тем не менее, основные банки с российским участием предпочли бороться за сохранение места под «украинским солнцем» - несмотря на уготованные Киевом очередные «сюрпризы». Так, в сентябре 2015 г. впервые были введены санкции против 27 финансовых учреждений. Причем в ВТБ посчитали их более жесткими, чем западные. В результате уже через год этот банк оценивал свои потери в почти в 86 млрд рублей.[37]

Поэтому не удивительно, что в самом конце 2016 г. эта банковская группа все же решила сделать первый шаг с Украины. Несмотря на пересмотр в ноябре санкций Киева в отношении партнерского БМ-банка, она все же выполнила принятый заранее план реализовать этот актив даже по весьма скромной цене.

К этому добавим «Сбербанк». В марте 2017 г. стало известно, что ему удалось договориться продать свою украинскую «дочку». Покупателями выступили Norvik Banka и, через белорусскую компанию, российский бизнесмен С. Гуцериев. Банк был вынужден срочно избавляться от актива в том числе из за жестких действий украинских радикалов, которые блокировали отделения. Но в силу разных обстоятельств через год у него остался единственный претендент – банк «Паритет», принадлежащий Управлению делами президента Белоруссии.  Максимальная же цена еще не состоявшейся сделки может превысить лишь 170 млн долл.[38]

В мае 2017 г.  глава «Сбербанка» Г. Греф признавался, что эмоционально трудно уходить с Украины. Помимо эмоций, согласно консолидированной отчетности за 2016 г., банк оценивал вероятный ущерб от потери украинских «дочек» в почти 25 млрд. рублей.[39]

К тому же все большие трудности, в том числе из-за экономической депрессии в Украине, банки стали испытывать в сегменте кредитования. Так, на конец 2015 г. доля индивидуально обесцененных и просроченных кредитов у российских «дочек» была высокой – почти 70% у Сбербанка, 85% у Проминвестбанка и 95% у ВТБ.[40]

Проблемные активы соседствовали с другими, в том числе с чисто российскими. Например, попав в 2014 г. под санкции и лишившись выхода на внешние рынки капитала, Внешэкономбанк в том же году получил рекордный убыток порядка 4 млрд. долл. (по курсу на конец года) не только из-за проблемных активов в Украине, но из-за крупных трат на олимпийские объекты в Сочи. В результате государство было вынуждено помогать ему за счет своих резервов. Только в 2016 г. на погашение долгов этот банк рассчитывал получить более 2 млрд. долл., что увеличило бремя на федеральное правительство.[41]

С другой стороны, санкционное решение Киева прозвучало на волне существенной докапитализации банковского сектора, в чем активное участие приняли российские операторы. «Сбербанк» увеличил капитал украинской «дочки» в 2,5 раза, а ВТБ – в 4,7 раза. И это при том, что в том же году 40% убытков всей банковской системы Украины пришлось на три банка с российским участием – те же ВТБ и «Сбербанк», а также «Проминвестбанк».[42] А только в первой половине следующего года убытки российских «дочек» вообще перекрыли убытки всех других банков в Украине. [43]

Такие шаги через валютные активы были продиктованы в том числе защитой от обесценивания украинской гривны и активов. Но и падение рубля также негативно отразилась на рентабельности. В последующем активность российских операторов в подпитке «дочек», естественно, ослабла.

Вместе с этим с учетом украинских санкций и неблагоприятного климата некоторые банки приступили к сокрытию российского происхождения. Например, «Русский стандарт» провел ребрендинг «дочки» под новым названием «Форвард». Это, кстати, относится к компаниям из других секторов.  «Роснефть» с ее обширной сетью автозаправок стала работать под другими названиями.

Помимо банков с российским участием, с серьезными трудностями столкнулись российские платежные системы. С введенными Киевом в октябре 2016 г.  новыми санкциями перед ними в Украине возникли высокие барьеры. По данным Банка России, только в 2015 г. с Украины в Россию пришло 157 млн. долл. и из России – 988 млн. долл. с существенным участием этих систем.[44] Это ставило Украину на третье место по величине денежных переводов из России. Поэтому решение Киева означало для этих операторов существенную потерю каналов, клиентов и доходов. По первоначальным оценкам экспертов, в Украине им придется отдать конкурентам операции на сумму примерно 1 млрд. долл. в год. [45]

В целом, крупные российские банки, не говоря о средних, попали в весьма некомфортные условия.  Во-первых, часть из них оказались под санкциями, что ограничило или закрыло доступ к зарубежному кредитованию и для рефинансирования, а также ограничило свободу маневра в самой Украине. Во-вторых, даже при готовности к продаже цена их активов оказывается существенно ниже, чем всего четыре года назад. Все это утяжелило экономическое бремя и на российское государство, вынужденное тратить огромные суммы на поддержку указанных выше банков.

 

  1. БРЕМЯ КРЫМА

С присоединением Крымского полуострова Россия получила два новых субъекта (региона) – Республику Крым и Севастополь, вошедшие в образованный Крымский федеральный округ (далее – Крым). С политико-экономических позиций этот шаг можно оценивать как «приобретение», а вытекающее из этого финансовое обременение – как сопутствующую нагрузку для его успешности.

Однако сопровождающим важным следствием стали непредвиденные масштабные вливания ресурсов в обустройство полуострова. К тому же они совпали с ухудшением экономического положения России, наложенного на санкции и падение экспортных цен на энергоносители, с сужением пространства для финансово-экономических маневров государства. Все это обернулось повышенной нагрузкой на государственный бюджет и тем или иным воздействием на принятые обязательства по всей стране – будь то социальные обещания, планы развития других регионов и многое иное.

 

4.1 Начало большого пути

Присоединение Крыма оказалось очевидной неожиданностью для экономического блока правительства. Поэтому ему пришлось составлять начальные расчеты затрат в явной спешке и без тщательно выверенного анализа.  Эта работа в апреле-мае 2014 г. проводилась в благоприятной ситуации сравнительно с последующей: нефтяные цены колебались на достаточно высоком уровне, курсовые позиции рубля были сравнительно стабильными. Да и первые западные санкции с их заметным ударом по рефинансированию российских банков и фактической блокировкой многих устоявшихся каналов иностранного кредитования еще ожидали своего воздействия.

Российские власти были вынуждены поэнергичнее определиться с приоритетами финансовой поддержки официально заявленных двух основных направлений – экономического развития полуострова и повышения уровня жизни населения.  Вопросы расширения военного присутствия и силовых органов также, естественно, находились в центре внимания. Но они больше относятся к закрытым статьям расходов, выведенным с поля планирования обустройства Крыма и затрудняющим правильные расчеты общей нагрузки на финансовую подушку.  К тому же растущие аппетиты этих структур не могут не сказываться на возможностях Москвы выполнять принятые социально-экономические проекты в предложенных ранее параметрах.

Дополнительный и серьезный вызов обусловлен небогатым наследством от Киева, особенно с обветшалой жилищной и транспортной инфраструктурой Крыма. В 2012 г. валовой региональный продукт на душу населения здесь составлял более 2,1 тыс. долл. против 3,5 тыс. долл. в среднем по Украине. Разрыв с Россией с ее более 14 тыс. долл. был намного внушительнее.[46]

При этом полуостров в 2013 г. получал дотации из украинского бюджета на 16,6 млрд гривен, а собирал налогов на 8,5 млрд гривен, тем самым обеспечивая свои финансовые потребности лишь на 52,1%.[47] Если посчитать по тогдашнего курсу, то получается более 1 млрд долл. чистых вливаний. Для Москвы прибавились и новые проблемы, связанные в том числе с разрывом связей с Украиной и фактической сухопутной изоляцией полуострова от России.

На развилке двух заявленных направлений обустройства была выделена задача ускоренно и особо не считаясь с затратами подвести уровень жизни к общероссийскому. Она включала повышение пенсий и разного рода пособий, увеличение зарплат работников госсектора, дополнительное финансирование социальной сферы (образования, культурной политики и т.п.). В общем, социальные обещания сразу были поставлены впереди экономического развития – при всех официальных реверансах в сторону последнего.

До присоединения расходы на пенсии и зарплаты существенно превышали затраты Киева на все содержание полуострова. Однако, накануне присоединения средний размер пенсий был при переводе на рубли 5500 в месяц против 11 тыс. в среднем по России. Всего в Крыму проживало свыше 600 тыс. пенсионеров, из которых значительную часть составляли военные, а эта категория в России получает пенсии выше среднего уровня. В результате для быстрого выравнивания и поддержания среднероссийского уровня выходило порядка 80 млрд рублей в год.[48]

Правительство, в свою очередь, в мае 2014 г.  исходило из ежегодного параметра лишь в 36 млрд рублей в год для ускоренного выхода на среднероссийский уровень и по пенсиям, и по зарплатам. Это, впрочем, тоже немало с оглядкой на такие незапланированные расходы. Но и при таком ориентире это составляло ни много, ни мало больше половины оцениваемых правительством в том же мае и выделенных ассигнований в 70 млрд рублей на все потребности Крыма в 2014 г., включая экономическое развитие.[49]

После пенсий второй самой большой статьей в 2014 г. оказались расходы на выравнивание уровня жизни до среднего по России.  Накануне присоединения разница с российским уровнем заработных плат составляла 3 раза. В том же году для доведения уровня самых незажиточных регионов России до среднего по стране требовалось порядка 20-30 тыс. рублей на человека. С двухмиллионным населением бедного по российским меркам Крыма получалось, как минимум, огромная обременительная сумма в 250 млрд. рублей в год, считая только работающих (для сравнения: весь бюджет по доходам соседнего и небедного Краснодарского края в 2014 г. – почти 180 млрд. рублей).[50]

Не удивительно, что несмотря на масштабные вливания и реальный рост доходов жителей полуострова, уровень жизни остается ниже среднероссийского – примерно на 30% в конце 2017 г. При этом повышается стоимость коммунальных услуг по отоплению и водоснабжению (в ноябре 2017 г.  на 18-44% от уровня декабря 2016 г.).[51] Такое повышение несколько противоречит постановлению правительства в 2014 г. о временном моратории на переход к общероссийской модели тарифного регулирования - с плавным и поэтапным доведением коммунальных платежей до уровня в целом по России. Но оно все же частично выполняется, что обусловило дополнительные бюджетные вливания.

Помимо затрат на социальные нужды, потребовались расчеты на развитие инфраструктуры. Уже в августе 2014 г. была утверждена федеральная целевая программа (ФЦП) «Социально-экономическое развитие Республики Крым и г. Севастополя до 2020 г.» с плановым объемом в 700 млрд. рублей, из которых почти 650 млрд. из федерального бюджета. Среди заявленных целей – доведение не только жизненного уровня, но и экономического до среднероссийского и «формирование условий для устойчивого экономического роста».

По ходу корректировки программы из-за разных нестыковок с реалиями базовые показатели были несколько увеличены – в правительственной редакции от 2 марта 2016 г. в рублях всего на 5%, до 708 млрд. рублей, а в ноябрьской от того же года – на 8,7%, до 770 млрд. рублей. В долларовом же эквиваленте (из-за падения курса рубля) получилось, наоборот, снижение до более 12 млрд. долл., или на 40%.

Но эти плановые вливания по суммам оставались меньше некоторых из изначальных требований министерств при подготовке ФЦП в мае 2014 г. Так, министерство регионального развития предлагало два сценария – оптимистический почти в 1 трлн рублей и базовый в более 720 млрд рублей. В результате был принят вариант ближе к базовому.

Несмотря на это, в утвержденной ФЦП был важный нюанс. Министерство надеялось на вклад государства в 70% (по двум сценариям соответственно 930 и 512 млрд рублей), а остальное намечалось из других источников, прежде всего частных.[52] В окончательном варианте доля последних была ограничена всего 10%. Таким образом, основное обременение брало на себя государство. Этот подход оказался оправданным.

Действительно, с первыми звонками санкций для деловых кругов России возникли юридические препоны для входа на полуостров, трудности с открытием счетов и своевременным проведением финансовых операций. Крупные российские компании по-прежнему не открывают филиалы и не работают в двух новых субъектах страны.

Банковская система украинского Крыма была традиционно и довольно масштабно представлена «дочками» российских банков в Украине. После присоединения совмещение работы в Крыму и на украинском рынке стало крайне проблематичным. Эти банки предпочли украинский, а их операции на полуострове были переданы другим банкам – не самого большого калибра и с весьма скромным списком. Уже в мае 2014 г. «Сбербанк-Украина», «Альфа-банк» и ВТБ закрыли отделения в Крыму, послав в том числе сигнал в Москву по поводу будущих возможных проблем с привлечением крупных инвесторов, особенно частных.

С началом кризиса о реорганизации своего бизнеса заявили «Лукойл» и его компания «Лукойл-Украина». Быстро ушла с полуострова «МТС-Украина». «Евроцемент» с его производством в Харьковской области закрыл филиал в Симферополе, хотя именно Крым оценивался им как один из самых перспективных рынков сбыта. О прекращении бизнеса в этом регионе объявили многие международные ритейлеры и предприятия общественного питания.

При составлении ФЦП ее авторы особо надеялись на существенный приток туристов как важный источник пополнения казны – до 8 млн. с 2016 г. Тем более, что после присоединения завершился процесс запрета работникам силовых структур выезжать за границу без специального разрешения. А это – очень многочисленная категория граждан (вместе с семьями) и по большей части с уровнем доходов выше среднего по России. Но уже в 2015 г. поток ослабел до 4,6 млн. с почти 6 млн. в 2013 г. Хотя в следующем году он снова подрос на 25% – но до 5,6 млн. и заметно меньше, чем, например, в Сочи (на 40%).

О корректировке первоначальных планов засвидетельствовала принятая правительством Республики Крым в конце 2016 г. Стратегия развития региона до 2030 г. В ней искомое количество в 8 млн туристов планируется, но лишь после 2020 г.

Тем не менее, аппетиты ФЦП постоянно росли и встречали понимание в Москве. В октябре 2017 г. сумма финансирования была в очередной раз увеличена до 825,4 млрд рублей.

4.2 Перспективы финансовой подпитки

Если исходить из документа министерства финансов Республики Крым за ноябрь 2017 г., то проявляется следующая динамика. Она отражает сохранение высокого уровня дотаций и зависимости полуострова от федеральных вливаний.

По объемам безвозмездных поступлений в бюджет субъекта с 2015 г. наблюдается постоянный рост – в 2016 г. почти на 20%, в 2017 г. – почти на 40%.  В последующем темпы начнут затухать – с 21% в 2018 г. до 10,3% в 2019 г. и 5,2% в 2020 г.  Всего за три года (2015-2017 гг.), по официальной статистике республики, сумма таких поступлений составила 247,9 млрд. рублей. В 2018-2020 гг. она существенно возрастет – до 422,7 млрд. рублей.  В целом, с 2015 г. по 2020 г. помощь из Москвы в ежегодном выражении возрастет в 2,3 раза – до 150 млрд. рублей.

По раскладу в 2018 г., две трети этой суммы приходится на субсидии, почти треть – на дотации, а остальное (2,3%) – на субвенции и иные трансферты.  При этом особую скорость набирали субсидии (более 80% в 2016 и 2017 гг.) с постепенным замедлением в ближайшие три года. Эта скорость несколько нивелировалась снижением объема дотаций в 2016-2017 гг., с планируемым небольшим увеличением с 2018 г.[53]

Зависимость Республики Крым от федерального бюджета будет усиливаться и дальше. Если в 2018 г. ее бюджет обеспечивается финансовыми ресурсами из Москвы на 77% от доходов, то к 2020 г. – на 79% - против 70% в 2016 г. и 67% в 2017 г. Это же, с иными пропорциями, относится к бюджету Севастополя – соответственно на 60% и 65%.[54]

При этом республике удалось повысить собственные доходы – с более 25 млрд. рублей в 2015 г. до более 38 млрд. в 2018 г. (23% всех доходов). Планируется незначительный дальнейший рост до 40,1 млрд. рублей в 2020 г.[55]

Усиление зависимости противоречит заявленным планам крымского руководства еще в 2014 г. выйти на полную самостоятельность «за 5-6 лет». Такие планы опирались на надежды загрузить предприятия оборонно-промышленного комплекса и местные санатории, а также на налоговые поступления.

Если прибавить к указанным объемам переводы в Севастополь, то в 2014-2017 гг. общие объемы составили более 310 млрд. рублей, а за 2015-2017 гг. – почти 300 млрд рублей.[56]  Впрочем, есть и другие расчеты. По оценкам, к примеру, РБК, но опять-таки на основе данных об исполнении федерального бюджета и бюджетов Республики Крым и Севастополя, за три года (2014-2016) федеральный центр потратил на Крым не менее 470 млрд рублей. Это в 1,6 раза превосходило валовый региональный продукт полуострова по данным на 2015 г.[57] Причем этот объем складывается только из федеральных трансфертов и выделенных на ФЦП средств без вливаний из других источников.

Официальные финансовые планы на будущее полезно оценивать с оглядкой на возникающие серьезные трудности в обновлении полуострова, которые по разным мотивам требуют, как пересмотра объявленных параметров, так и изменений графиков работ. Согласно проверке Счетной палаты России исполнения ФЦП в середине 2017 г., отсутствует эффективная система ее реализации, зафиксированы низкий уровень освоения бюджета (23,6% в 2015 г. и 63% в 2016 г.), отставание по строительству 180 объектов из начатых в 2016 г. 448 и слабое привлечение средств из внебюджетных источников (6% и 2,6% в 2015 и 2016 гг. соответственно). Аудиторы подсчитали, что суммы на финансовую поддержку управления на 2016-2017 гг. были не обоснованы.

Они также отметили задолженности по уплате налогов и сборов в бюджет Крыма. На 1 января 2017 г. она составила для Республики Крым 666 млрд. рублей и для Севастополя – 162 млрд. рублей, увеличившись за год в 3,6 и 2,1 раза соответственно. Такая же ситуация и с дебиторской задолженностью: за 2016 г. в Республике Крым и Севастополе она возросла в 1,9 и 2,3 раза, составив 9,1 и 2,7 млрд. рублей соответственно.[58]

Вызовы касаются многих направлений развития Крыма. Среди них на верхние полки приоритетов поставлены, например, транспортная и энергетическая инфраструктура.

Начнем со строительства и реконструкции трассы «Таврида» (Керчь-Симферополь-Севастополь).  Поначалу проект оценивался в 85 млрд рублей, несмотря на то, что в первой ФЦП предусматривалось почти 42 млрд. Затем запрашиваемая смета возросла до 128 млрд. рублей, к концу 2016 г. – до 139 млрд., а обновленная в том году версия ФЦП стала исходить из 144 млрд. рублей до 2020 г. Не без воздействия такой ревизии пришлось повысить уровень финансирования всей ФЦП на 60 млрд.[59]

В апреле 2016 г. с властями Республики Крым был подписан инвестиционный контракт на строительство в аэропорту Симферополя нового пассажирского терминала. Затраты на его строительство оцениваются в 31 млрд. рублей. В развитие аэропорт Севастополя Бельбек планировалось вложить около 1,5 млрд. рублей.[60]

До 2014 г. не было нужных условий для развития энергетической системы полуострова. Местная генерация (161 МВт) покрывала до 20% энергопотребления, а остальная часть потребностей (почти 1,5 ГВт) шла с Украины. Украина продолжала поставки электроэнергии до ноября 2015 г. – при этом получая немалые доходы. Но затем политические соображения перевесили экономические.

Москва решила усилить энергетическую систему уже в 2014 г.  Для начала был осуществлен проект проведения подводного кабеля через Керченский пролив. На всю модернизацию же системы до 2020 г. было запланировано потратить до 12 млрд. рублей для ее стабилизации в 2018 г.[61]

Тем не менее, на полуострове сохраняется существенный дисбаланс между ростом потребления электроэнергии и ее генерацией. На конец 2017 г. объем собственной генерации составлял те же 160 МВт плюс 800 МВт по построенному в 2016 г. подводному кабелю через Керченский пролив, 300 МВт – от нестабильных солнечных и ветровых установок, 405 МВт – от мобильных установок. Ввиду расчетов в потреблении от 1,5 до 2,5 гигаватт возникает необходимость увеличивать мощность теплоэлектростанций. В результате инвестиции в эту сферу могут колебаться от 40-48 млрд. рублей.[62]

Вместе с этим российское правительство настроено растянуть график повышения энерготарифов до 2020 г. Это потребует дополнительных расходов федерального бюджета на 14 млрд рублей в течение трехлетнего периода для компенсации местным энергетическим сетям.[63]

Невысокие цены на электроэнергию не менялись, по сравнению с украинскими. После присоединения они компенсировались за счет российского бюджета. При этом тарифы на полуострове ниже экономически обоснованных в среднем в два раза.[64]  Но в 2017 г. Крым официально вошел в первую ценовую зону оптового энергорынка (европейская часть и Урал) и от правительства, по логике, потребовалось плавное выравнивание тарифов до среднего уровня европейской части России и, отсюда, существенного и быстрого их роста на полуострове. Но оно, повторим, все-таки пока не пошло на этот болезненный для населения шаг и предпочло масштабные компенсации во избежание чувствительных перемен.

В целом получается, что и в обозримом будущем в бюджете России придется и дальше изыскивать масштабные вливания в полуостров. Тем более, что, как оказалось, внутренние источники для покрытия потребностей Крыма явно в дефиците. Без дотаций ситуация чревата сохранением за полуостровом своего места как одного из незажиточных уголков с заметно выраженной сезонной экономикой.

 

  1. ТРАНСПОРТНАЯ ИНФРАСТРУКТУРА

Курс на минимизацию и, где возможно, уход от зависимости от Украины также затребовал, прямо или косвенно, существенных затрат на транспортную и иную инфраструктуру. Как и, например, в случае с Крымом, эти затраты влекут определенные преимущества для самой России, для ее территориального развития. Но наряду с этим и серьезные и незапланированные финансовые издержки. Такой курс вместе с такими издержками также ставит вопросы о критерии «затраты-эффективность» - с учетом свертывания исторических связей с Украиной на инфраструктурном направлении.

Повышение уровня жизни до общероссийского, расходы на инфраструктуру и экономическое развитие Крыма и т.п. – все это относится к прямым затратам. А к косвенным – расходы в том числе на развитие сопутствующей инфраструктуры, включая транспортные коммуникации с полуостровом.

Правительство России предпочло распределять контракты на транспортные подходы к Крыму без конкурсов. Это, скорее, не может не отразиться на объемах выделяемых средств.

Сметная стоимость железнодорожной ветки протяженностью в 18 км со стороны Крыма до строящегося моста через Керченский пролив чуть не дотягивает 17 млрд. рублей плюс более 5 млрд. рублей на сопутствующие проекты и более 9 млрд. рублей на автомобильное сообщение. Получается, как минимум, более 30 млрд рублей.

Сам мост в 19 км, по предварительным данным (так как его плановая смета постоянно меняется), обойдется более 230 млрд. рублей (223 млрд. + более 9 млрд. на затраты госзаказчика и обеспечение безопасности). По данным сайта госзакупок, на этот мост в 2015-2017 гг. уже потрачено более 170 млрд. рублей без учета множества менее крупных сопроводительных контрактов.[65]

Железнодорожные подходы со стороны Таманского полуострова в 40 км потребуют более 30 млрд. рублей. К этому нужно добавить 16 млрд. рублей на строительство сопутствующих объектов.

В целом, по расчетам на начало 2017 г., на весь проект из трех составных частей необходимо, по меньшей мере, более 300 млрд. рублей.[66] К этому следует добавить, что довольно небольшие отведенные для него сроки не могут не воздействовать как на объемы выделяемых средств, так и на постоянные изменения в сторону повышения.

Продолжим другим транспортным проектом, нацеленным на уход от зависимости от Украины. Поезда из Центральной России на южном направлении шли через небольшой участок по территории Украины. Поэтому еще в начале конфликта было принято решение о строительстве с апреля 2016 г. объездной железной дороги длиной в 137 км со сметой в 56 млрд. рублей. Этот проект был реализован. С сентября 2017 г. на регулярной основе через этот участок пошли грузовые поезда, а с декабря – все поезда дальнего следования.

Ограничимся этими проектами, оставив в стороне другие инфраструктурные начинания, нацеленные на обход Украины. Это касается известных проектов «Газпрома» «Турецкий поток» или «Северный поток-2». Они, помимо санкций, находятся в центре экспертного внимания в связи со следствиями украинского конфликта и поэтому не будем на них останавливаться.

Вместе с тем, на волнах конфликта с Украиной следует отметить планы по ускоренному развитию транспортной и портовой инфраструктуры на российских берегах Балтики. Они мотивируются, в том числе, охлаждением отношений с Евросоюзом и его прибалтийскими членами с соответствующим постепенным и частичным отказом от транспортных услуг последних. Конфликт с Украиной также оказал заметное воздействие на оживление планов по развитию такой инфраструктуры на Черном море, в том числе на попытки ослабить связи с черноморскими портами Украины и сопутствующими транспортными подходами. Развитие черноморских проектов требует существенных вливаний – но с надеждой на получение серьезных дивидендов в будущем.

В целом, курс на ускоренное развитие транспортной инфраструктуры «в обход» Украины является дополнительным свидетельством предпочтений Москвы ослаблять, где возможно, связи с Киевом в долгосрочной перспективе. Их закрепляют существенные затраты, осуществленные и планируемые. Но не нужно забывать, что растущие ограничения в финансовых возможностях России все же могут сказываться на плановых амбициях касательно масштабов и сроков выполнения тех или иных проектов.

  1. МИГРАЦИОННЫЙ ВЫЗОВ

Важным следствием конфликта стал широкий поток беженцев с Украины в Россию. Это несомненно повысило финансовую нагрузку на федеральный и региональные бюджеты. Однако, ее точный анализ провести сложно из-за отсутствия более или менее понятной и скоординированной статистики. Тем не менее, попытаемся разобраться хотя бы в трехлетнем периоде конфликта, особенно в первых годах повышенной турбулентности.

К лету 2017 г. этот поток фактически прекратился. В то время, по данным «Гражданского содействия», со статусом беженца в России проживали всего почти 600 человек. В большинстве случаев его получили бывшие сотрудники украинского «Беркута» и прокуратуры.

Беженцы с Донбасса находят постоянное пристанище в России или возвращаются обратно. Их регистрируют везде, за исключением Москвы, Московской области, Санкт-Петербурга, Чечни и Ростова. По данным МВД России, к концу марта 2017 г. в стране проживали 234 тыс. граждан Украины со статусом временного убежища.[67]

Статистические проблемы возникли сразу после начала конфликта и связаны с отличиями в данных, например, между тогдашним главным ответственным ведомством – Федеральной миграционной службой (ФМС), которое позднее вошло в Министерство внутренних дел, и Министерством по чрезвычайным ситуациям, которое больше занималось размещением беженцев в соседних с Украиной регионах. Довольно открытый режим перемещения по обе стороны границы также препятствует точному учету.

По официальным данным, с 2014 по 2016 гг. в Россию только с юго-востока Украины приехали около 1 млн. человек, что составило 40% всех находящихся в России украинских мигрантов. Временного убежища просили более 415 тыс., более 260 тыс. - разрешения на временное проживание. Еще 152 тыс. стали участниками российской государственной программы по добровольному переселению соотечественников. [68] Таким образом, уже на первых волнах конфликта на Россию легла сильная нагрузка для должного обустройства переселенцев.

С учетом перемещений через границу любопытна оценка количества нетто-мигрантов в Россию из Украины Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС (разница между числом прибывших и числом убывших). Оно возросло с 36,4 тыс. в 2013 г. до 146,1 тыс. в 2015 г. с сокращением в 2016 г. до 118,8 тыс.  Тем не менее, и в 2016 г. Украина оставалась основным миграционным донором России с почти 50% от всех нетто-мигрантов.[69]

В среднем в пунктах временного размещения в 2015 г. на одного человека выделялось около 80 рублей в сутки. В общем на середину 2015 гг. расходы на обустройство переселенцев, исходя из анализа, ограниченного госзакупками, составили 2,5 млрд. рублей. Они также включают перевозки мигрантов различными видами транспорта, медицинские осмотры и обслуживание и «другое». Только на медицинское обслуживание беженцев с юго-востока Украины в 2014 г. было израсходовано по каналам ФМС 1,4 млрд. рублей. [70]

Поначалу летом 2014 г. правительство пообещало выделить в том же году более 4,5 млрд. рублей – причем более двух третей региональным властям, а остальное ФМС.[71] Однако официально на реализацию за два года, 2014-2015 гг., из бюджета России было выделено около 3 млрд. рублей, а региональным правительствам для переселенцев Москва предложила еще только около 200 млн. рублей.[72]

Решением правительства от 26 декабря 2014 г. в федеральный бюджет были включены порядка 4 млрд. рублей, но уже на три года (2015-2017 гг.). Сравнение с количеством беженцев и объемами ассигнований свидетельствует о том, что беженцы получают пособия на небольшой период времени и вынуждены думать о будущем сами.

Вместе с тем, проблемы со статистикой отразили непрозрачный режим распределения средств. Следственный комитет России летом 2016 г. оперировал той же цифрой в 4 млрд. рублей, но в связи с уже состоявшимися расходами на размещение беженцев с Украины. Эту сумму он оценил в качестве «ущерба», по всей видимости, посчитав эти траты сверх установленных официальных расходов.[73] Но обращение Следственного комитета позволяет включить эту сумму в графу незапланированных издержек на беженцев с Украины. Нужно также отметить, что по одной из статей, касающейся вопросов содействия беженцам, министерство финансов данные вообще не публиковало.

Масштабы содействия позднее стали постепенно уменьшаться. С началом конфликта ФМС открыла отдельные приемные для украинцев. На границе Министерство по чрезвычайным ситуациям разбило хорошо оборудованные лагеря. Но уже к концу лета 2014 г. официальный энтузиазм стал спадать: приемные ФМС прекратили прием документов, а МЧС стало сворачивать лагеря.

К осени 2016 г. количество пунктов временного размещения (ПВР) для граждан Украины в России сократилось в пять раз – с 252 в начале года (за год до этого – 576) до 56, а к концу года их почти не осталось. С 1 января 2017 г. они полностью закрылись.

На пике притока часть беженцев размещали в самых отдаленных регионах России, в том числе на севере Сибири. Это расширило географию финансового бремени - на местные власти.

Данные из разных ведомств и сложность в подсчете прибывших с их статусом, что обусловливает отличие в размерах помощи, крайне затрудняют задачу получить более или менее полную картину. Тем не менее, указанные выше оценки означают, что государство, особенно на первых этапах конфликта, было вынуждено взять на себя ощутимое бремя расходов с постепенным его уменьшением.

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Кратко подведем некоторые итоги продолжающегося процесса развода с Украиной.

Взаимный торговый оборот резко упал до почти 13 млрд долл. Его снижение за четыре года составило около 27 млрд долл. в год, или на две трети, по сравнению с почти 40 млрд. долл. в 2013 г. – не говоря о 50 млрд. долл.  в 2011 г.

Доля Украины во внешней торговле России сократилась до почти 2%, т.е. в два раза, по сравнению с 2013 г. и почти в три раза от уровня 2011 г. Это отодвинуло Украину в списке российских партнеров с пятого места в 2013 г. на 14-е к началу 2017 г.

Примерно такие же масштабы перемен ощутил российский экспорт. Несмотря на первый после начала конфликта рост в 2017 г., он упал с рекордных 30 млрд. долл. в 2011 г. и 23,8 млрд. долл. в 2013 г. до почти 8 млрд. долл. в 2017 г. - почти в четыре и три раза соответственно.

Особая роль Украины определялась не только объемами экспорта-импорта, но и спецификой ее запросов, которая усилила чувствительность спада для отечественных операторов. Особость оттеняется структурой и разнообразием номенклатуры поставок из России. На начало 2014 г. Украина опережала всех других российских клиентов по уровню диверсификации, что выделяло ее в списке внешних партнеров. К тому же в Украине были востребованы многие товары, с которыми Россия испытывала большие трудности на других рынках – прежде всего продукции обрабатывающей промышленности. На этих двух направлениях Россия понесла ощутимые потери.

Следует подчеркнуть, что высокие барьеры экспорту России в Украину были возведены не столько Соглашением об ассоциации между Украиной и Европейским союзом, сколько конфликтом с его прямыми и косвенными следствиями. Наблюдается примерный баланс сокращений поставок всех трех групп товаров, которые сильнее или слабее были бы затронуты выполнением Соглашения, либо вообще не пострадали.

Помимо внешней торговли, ее структуры и экспортного разнообразия, быстрый разрыв связей в научно-технической и промышленной сферах представляется наиболее сильным и болезненным ударом по интересам России. Для хотя бы его смягчения уже потребовались масштабные усилия со значительной финансовой подпиткой и сопутствующими издержками. Речь идет о многих и многих миллиардах долларов. Только по линии ОПК, по первым примерным оценкам, на программу импортозамещения для снятия зависимости от украинских поставок требовалось не менее 10 млрд долл. К этому нужно добавить общий портфель российских заказов на украинских гражданских предприятиях в 15 млрд долл. к началу конфликта с его последующим похудением.

Чувствительный удар получила атомная промышленность России. Именно эта отрасль пока остается менее затронутым конфликтом «островком» кооперации. Но политика Киева чревата для «Росатома» потерей не менее половины рынка топлива для АЭС Украины в 2018 г.

Высокая турбулентность наблюдается в финансовой и имущественной сферах, где реализуются или усиливаются риски для российских операторов. Они затрагивают претензии Киева по возмещению ущерба, отказа от исполнения долговых обязательств, деятельность банков с российским участием в Украине, мер по национализации (изъятию) активов и собственности компаний с российским участием, усиления давления на российский бизнес и многое другое. Только для банковского сектора на кону, по меньшей мере, 25 млрд. долл.

Без конфликта и с более благоприятным экономическим положением Украины, находящейся по факту в состоянии дефолта, шансы на компенсацию хотя бы основной части ее долгов были бы намного выше. В сложившейся ситуации они, скорее, минимальны, за исключением перспективы оплаты долга по еврооблигациям.

Резко сужается инвестиционное присутствие России. Только за три года сокращение накопленных прямых российских инвестиций в Украине составило 12,2 млрд. долл., или более 70% от объема на начало конфликта. Объемы сокращений в 12 раз превысили российские активы в Крыму – более 1 млрд. долл. до присоединения полуострова к России.

Значительное бремя Россия несет для обустройства Крыма. За три года (2014-2016) федеральный центр потратил здесь не менее 470 млрд. рублей. Причем этот объем складывается только из федеральных трансфертов и выделенных на ФЦП средств и не затрагивает иные источники вливаний.

Зависимость Республики Крым от федерального бюджета будет усиливаться и дальше. Если в 2018 г. ее бюджет обеспечивается финансовыми ресурсами из Москвы на 77%, то к 2020 г. – на 79% - против 70% в 2016 г. и 67% в 2017 г. Это же, с иными пропорциями, относится к бюджету Севастополя – соответственно на 60% и 65%. Без масштабных дотаций для полуострова ситуация чревата сохранением своего места как одного из незажиточных уголков с выраженной сезонной экономикой.

На первый взгляд, Россия тратила сравнительно немного средств на содействие беженцам с Украины. По официальным данным, на 2015-2017 гг. выделено около 4 млрд. рублей. Но с учетом непрозрачности и размытости критериев в статистике можно предполагать, что на самом деле потребовались ресурсы помасштабнее.

В целом, продолжающийся развод с Украиной обусловил огромные вливания для выполнения многих программ – начиная от импортозамещения и заканчивая социальной сферой. Эти вливания усилили финансовое и экономическое бремя и, скорее всего, оно и дальше будет оказывать весомое давление на Россию.

Состоявшиеся расходы и издержки вряд ли будут подвигать Россию даже к частичному возврату к прежним уровням экономической, торговой или промышленной кооперации. Даже при возникновении благоприятных тенденций размораживания отношений между Москвой и Киевом.


[1] Здесь и ниже без ссылок – по официальным российским данным (Росстат, Министерство экономического развития, Федеральная таможенная служба).

[2] Е.Винокуров, С.Кулик, А.Спартак, С.Чернышев, И.Юргенс. Конфликт двух интеграций. Библиотека Института современного развития, Москва, 2015, с.126

[3] Там же, с.127

[4] Ассоциация Украины с Европейским союзом: последствия для России. Москва, ИМЭМО РАН, 2014, с. 63

[5] М. Казарян, А.Кнобель. Риски и возможные последствия прекращения торгово-экономического сотрудничества для предприятий России и Украины.  www.bgscience.ru/lib/34711/

[6] Там же

[7] Независимая газета, 18 июня 2014

[8] Ассоциация Украины с Европейским союзом. Последствия для России. Указ. соч., с. 41

[9] РБК, 18 июня 2014

[10] Независимая газета, указ. соч.; РБК, указ. соч.

[11] Ведомости, 17 июня 2014

[12] «Россия в глобальной политике», ноябрь-декабрь 2016, с.196-197

[13] www.ria.ru/defense_safety/20160929/1478145245.html

[14] www.gazeta.ru/army/2017/08/09/10825502.shtml

[15] В 2015 г. вице-премьер Д.Рогозин заявил, что от импорта комплектующих из стран Европы и НАТО зависело производство 640 образцов российского вооружения и военной техники. С тех пор, по его же словам, примерно по 200 видам вооружений «были спланированы и проведены мероприятия импортозамещения». РБК,  26 февраля 2018

[16] www.geo-politika.info/razryv-s-vpk-ukrainy-tjchka-nevozvrata-pro…

[17] www.vz.ru/world/2014/7/22/696746.html

[18] КоммерсантЪ, 12 мая 2016

[19] М. Казарян, А.Кнобель, указ.соч.

[20] Там же

[21] Там же

[22] Там же

[23] КоммерсантЪ, 31 мая 2016

[24] Там же

[25] КоммерсантЪ, 22 декабря 2017

[26] Там же

[27]  Конфликт двух интеграций, указ. соч., с. 137

[28] www.nv-online.info/by/462/world/80108/Медведев-Долг-У….

[29] КоммерсантЪ, 9 ноября 2017

[30] www.tass.ru/ekonomika/4560118

[31] Конфликт двух интеграций, указ. соч., с. 138

[32] Рассчитано по: «Мониторинг взаимных инвестиций в странах СНГ 2016», Евразийский банк развития, Доклад 45, 2017, с. 19,24

[33] «Мониторинг взаимных инвестиций в странах СНГ 2015», Евразийский банк развития, Доклад 32, 2015, с.10

 

[34] www.fondsk.ru/news/2017/10/09/o-rossijsko-ukrainskih-ek…

[35] www.rbcdaily.ru/finance/562949992792670

[36] Там же

[37] КоммерсантЪ, 12 октября 2016

[38] «КоммерсантЪ», 12 марта 2018

[39] «КоммерсантЪ», 30 мая 2017

[40]www.new-front.info/2016/05/27/rossijskie-banki-na-ukraine-ujti-ili-ostatsya-denis-gaevskij/

[41] www.ng.ru/economics/2016-07-08/1_invest.html?print=Y

[42] www.news-front-info, указ. соч.

[43]  www.kommersant.ru/doc/3071227

[44] www.kommersant.ru/doc/3119792

[45] www.rbc.ru/newspaper/2016/11/09/5821c68a9a79478612744d8a

[46] Независимая газета, 7 декабря 2016

[47] www.slon.ru/posts/49605

[48] www.rg.ru/2014/03/25/zatrati.html.

[49] www.forbes.ru/news, 24 мая 2014

[50] www.rg.ru, указ. соч.

[51] РБК, 13 декабря 2017

[52]  www.finam.info/news/na-razvitie-krima-potratyat-pochti-1-trln-rubley/

[53] Динамика изменения параметров бюджета Республики Крым с 2015 по 2020 года. Министерство финансов Республики Крым, г. Симферополь, ноябрь 2017 г..

[54] www.russian.eurasianet.org/node/65139

[55] РБК, 2 ноября 2017

[56] www.russian.eurasianet.org/node/65139

[57] РБК, 17 марта 2017

[58] КоммерсантЪ, 20 июня 2017

[59] КоммерсантЪ, 5 декабря 2016

[60]  РБК, 17 марта 2017

[61] КоммерсантЪ, 17 марта 2017

[62] КоммерсантЪ, 4 декабря 2017

[63] КоммерсантЪ, 10 октября 2017

[64] Там же

[65] www.russian.eurasianet.org/node/65139

[66] Ведомости, 1 февраля 2017

[67] «КоммерсантЪ», 14 апреля 2017 г.

[68] “КоммерсантЪ”, 27 декабря 2016

[69] РБК, 17 марта 2017

[70] www.rbc.ru/special/society/22/06/2015/5575e79e9a7943a63e39b35

[71] www.rbc.ru/economics/22/07/2014/57041fa69a794760d3d402c9

[72] www.kommersant.ru/Doc/2758254

[73] www.tvc.ru/news/show/id/75731