Популизм и политические институты. Сравнительная перспектива

Экспертная группа «Европейский Диалог» и Фонд Конрада Аденауэра в рамках международного исследовательского проекта изучили популизм – феномен, актуальный как для Европы, так и России. В результате в начале 2018 года была опубликована книга «Популизм как общий вызов», написанная российскими и европейскими экспертами. Сайт «Европейский Диалог» публикует третью главу этой книги, в которой политолог, профессор НИУ ВШЭ Борис Макаренко анализирует институциональные характеристики популизма, зависимость моделей популизма от политических режимов и типов политических элит

ПОПУЛИЗМ С ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ 

Политологические определения популизма так или иначе строятся вокруг дихотомного противопоставления элит и народа. На обиходном же уровне популизмом именуют демагогические заявления политиков с целью завоевать или сохранить поддержку народных масс. Корректнее определить популизм как качественную характеристику политических доктрин, партий и движений, для которых противопоставление элит и масс является центральным пунктом повестки дня, а также как метод и стиль мобилизации массовой поддержки в поддержку таких сил и доктрин.

Основной посыл популизма — о качестве представительства интересов в политике, но в то же время его главная институциональная особенность — неуважение плюрализма. Апеллируя к массе, он стремится наполнить этим нарративом всю политическую арену, освободить ее от всех опосредующих институтов, процедур[1]. В самой природе популизма заложены глубокие институциональные противоречия.

Во-первых, он по определению — «антиэлитарен», но его проповедниками в политическом пространстве является некая часть политической элиты. Во-вторых, принижая роль институтов, он ставит под угрозу цельность всей политической системы, особенно — той ее составляющей, которая обеспечивает ответственность власти и защиту интересов меньшинств.

В конкурентных политических режимах популизм — заявка на смену или видоизменение элиты, в неконкурентных — отрицание элиты как политического института

Популизм часто именуют симптомом «болезней демократии» — коррупции, неэффективности управления, разрушения обратных связей между властью и обществом[2]. Однако и «спрос», и «предложение» на апелляцию к населению «поверх голов» привилегированных слоев может возникать и в других типах обществ, в том числе авторитарных, а также переходных. Разница лишь в том, что в конкурентных политических режимах популизм — заявка на смену или видоизменение элиты, в неконкурентных — отрицание элиты как политического института.

Там, где — в терминах Алмонда и Вербы[3] — развита участническая политическая субкультура, избиратели более требовательны к собственному влиянию на политику. Но если гражданская культура слаба, популизм, утвердившийся у власти, «замораживает» в обществе подданнический тип политической культуры: отношения власти с обществом выстраиваются плебисцитарно. В такой ситуации возможно укоренение популистских режимов на длительный срок даже там, где существовала традиция сменяемости власти через выборы, но не было полноценной гражданской культуры (Венесуэла, Венгрия, Польша).

До второй половины ХХ в. демократия ассоциировалась с «перераспределительными» требованиями со стороны бедных слоев общества, и боязнь популизма являлась ограничителем расширения избирательного права[4]. Принцип «конкуренция предшествует инклюзивности» — одно из ключевых условий становления полиархии[5]. Популизм чаще возникал именно там, где это условие не соблюдалось. И сегодня там, где политический плюрализм возникает «с нуля», а ограничители активного права недопустимы, популизм практически неизбежен. Это демонстрируют как Латинская Америка, так и посткоммунистические страны.

Современный европейский популизм трактуется как проявление нового — транснационального — размежевания, основанного на противопоставлении традиционных и постмодернистски-либеральных ценностей

«Политическая платформа» популизма может акцентировать различные идейные тренды — левые, правые, националистические. Некоторые исследователи характеризуют популизм как «тонкую идеологию»[6] или выделяют в нем лишь «коренные» общие черты: антиистеблишментность, авторитарность, нативизм[7]; в ряде работ[8] современный европейский популизм трактуется как проявление нового — транснационального — размежевания, основанного на противопоставлении традиционных и постмодернистски-либеральных ценностей. Таким образом, популизм не имеет цельной доктрины: противопоставление общества «злонамеренным» элитам — это фактор, консолидирующий широкую массовую поддержку для разрешения других общественных конфликтов. «Антиэлитный» месседж — это сила популизма: когда ведущие, «мейнстримные» партии ограничены узким коридором в выборе социально-экономических и политических решений, популизм предлагает привлекательную альтернативную повестку. Но в этом и его слабость: в демократиях — в необходимости предъявить обществу результаты своего правления, в недемократиях — в усугублении кризиса неэффективности режима.

В привычной схеме общественно-политических размежеваний[9] на протяжении большей части ХХ в. роль «оси» играло социально- экономическое размежевание. Однако в современных условиях оно утрачивает эту роль. Долговременное (в течение полувека) повышение жизненного уровня и создание социального государства сгладили социальные противоречия в западных обществах. Прекращение этого роста, усугубленное социально-экономическим кризисом 2008-2009 гг., обострило социально-экономическое размежевание, но конфликт канализируется через иные «точки напряжения»: на первый план выходят «проблемы идентичности»[10], а они имеют высокий «популистский потенциал» — логичную возможность манихейского противопоставления «своего» и «чужого», и вина в содействии последнему возлагается на элиты.

УСПЕШНОСТЬ ПОПУЛИЗМА: КРИТЕРИИ ОЦЕНКИ 

Понятие «успехов» популизма различается в зависимости от типа политического режима, в котором он действует. Для недемократических режимов — это победа на выборах и закрепление у власти на долгий срок. Сложнее определить успешность популизма в демократиях. Исторически популистские движения были недолговечными, они оказывали влияние на политику страны и поведение основных партий, но, как правило, быстро распадались.

В современном мире успехи популизма в виде прихода к власти относительно редки, и в этих случаях популистские силы переживают сильные «мутации вписывания во власть», порой заканчивающиеся быстрым разочарованием электората. Однако в переходных режимах популистские партии могут вырастать до масштабов правящих или даже доминирующих (как партия «Право и справедливость» в Польше и партия «Фидес» в Венгрии): там, где демократия не до конца консолидирована, может не срабатывать главное «противоядие» от популизма — привлечение политиков к ответственности. Особый случай — победа Д. Трампа в США: президент, победивший благодаря явно популистской повестке дня, осуществляет свой курс с «исполнительной командой» из традиционной элиты и с опорой на «мейнстримную» Республиканскую партию.

Там, где демократия не до конца консолидирована, может не срабатывать главное «противоядие» от популизма — привлечение политиков к ответственности

Политическое влияние популистских партий действительно выросло с 1960-х гг. по 2016 г.: вдвое — по голосам избирателей (с 5,1 % до 13,2 %), втрое — по местам в парламентах (с 3,8 % до 12,8 %)[11]. С точки зрения более широкого критерия — способности популизма повлиять на политический курс, примеры успехов немногочисленны, но весьма резонансны. Это — состоявшийся Брекзит, проведенные в Польше и Венгрии конституционные реформы, существенно ослабившие систему сдержек и противовесов и тем самым закрепившие власть большинства.

Формат и масштаб электорального успеха популизма зависят и от избирательной системы. Пропорциональные системы, с одной стороны, гарантируют популистским партиям представительство в парламентах при преодолении умеренного (3–5 %) отсекающего барьера. С другой стороны, при пропорциональной системе труднее поляризовать повестку дня избирательной кампании и добиться большинства. Впрочем, Венгрия (смешанная система) и Польша (пропорциональная система) являют собой знаковые исключения из этого правила. Мажоритарная система отсекает радикальные крайности: именно поэтому во Франции и Великобритании при высоком уровне электоральной поддержки популистские силы не обрели значимого представительства в парламентах, а в США не появилось новой популистской партии. Однако благодаря биполярному и остроконкурентному стилю политики, порождаемому мажоритарной однотуровой системой, популистские силы одержали в 2016 г. две ошеломительные победы (Брекзит и Трамп).

Во Франции двухтуровая система выборов дает Национальному фронту солидную электоральную поддержку в первых турах любых голосований, но во втором туре безотказно включается т. н. феномен «республиканской мобилизации» — антиавторитарной коалиции всех системных политических сил. Так этот феномен сработал против кандидатов Национального фронта на президентских выборах и в 2002, и в 2017 гг.

«ИНСТИТУЦИОНАЛЬНАЯ КАРТОГРАФИЯ» ПОПУЛИЗМА: РЕЖИМЫ И ЭЛИТЫ 

  1. Режимы с ограниченным или отсутствующим плюрализмом

В авторитарных, тем более тоталитарных, режимах отсутствует ключевое условие популизма: институционализированные размежевания, в т. ч. на элиту и «массу». Однако популизм в подобных обществах весьма распространен.

Его основные черты и особенности:

  • «Революционная легитимность»: элита подает себя как «вышедшую из народа», победительницу старой (аристократической, колониальной, коррумпированной) элиты;
  • Потребность в «перманентной»[12] или «харизматической»[13] легитимации: постоянная государственная пропаганда, ключевой темой которой является «единство власти и народа»;
  • «Оборотная сторона» подобной легитимности — потребность во «враге», реальном или выдуманном, от которого правящий режим защищает народ: такие построения можно найти в самых разных вариациях корпоративистских режимов, рассматривающих общество как единое тело, «мозгом» которого является элита, «членами» — все разряды общества, а все неповинующееся — чужеродной заразой, отравляющей организм (аллюзия, приписываемая Муссолини, но повторявшаяся и творцами концепции «суверенной демократии» в России в недавние годы)[14];
  • Персоналистский характер: харизматичный лидер, выстраивающий плебисцитарную связь с народом поверх голов элит; роль общества ограничивается аккламацией, разовым одобрением лидера и де-факто полным карт-бланшем на осуществление любого политического курса.

Отличие популизма в недемократических режимах состоит в том, что он направлен не на изменение отношений между элитами и обществом (тем более не на смену власти), а на их консервацию, обеспечение массовой поддержки власти.

  1. Режимы с развитым политическим плюрализмом

В демократиях некоторый элемент популизма не может не присутствовать у всех участников электорального состязания, стремящихся понравиться избирателю. Этот стиль можно назвать «естественным минимальным уровнем популизма» демократической политики. У оппозиции при этом элементов популизма больше: оппозиционный статус располагает к тому, чтобы обвинить власть в «элитизме» и «вступиться за народ».

До появления «новых партий» (в смысле типологии Гюнтера–Даймонда[15]) популизм оставался уделом либо массовых движений, базой которых были аграрные производители или низший средний класс в городах (например, в США — Популистская партия в конце XIX в., движение Хьюи Лонга «Поделимся нашим богатством»), либо коммунистических партий, которые в последние десятилетия утратили роль «контрэлиты». Современные же «новые левые» и «новые правые» до последних лет располагались на периферии партийных систем, составляли меньшинство в парламентах, редко входили в правительственные коалиции. Они, в логике типологии партийных систем Дж. Сартори[16], почти никогда не располагали «коалиционным потенциалом», несколько чаще — претендовали на «шантажный потенциал».

Современный этап развития популизма наступает после кризиса 2008–2009 гг., последствия которого были восприняты заметной частью западных обществ как угроза не только благосостоянию, но и идентичности, образу жизни и безопасности. В резонанс сработали такие факторы, как разочарование ухудшением материального положения и условий жизни, т. е. классическая ситуация относительной депривации[17].

За популистами идут те слои, которые испытывают наибольшие трудности в адаптации к новым вызовам, — это «предпоследние двадцать процентов [по уровню доходов] постмодернистского общества, слой, относительно защищенный от бедности, но все же боящийся еще что-то потерять».[18]

Конкретная конфигурация «триггеров» «популистской повестки дня» имела существенные различия в разных странах Европы и США. Можно выделить три разные модели современного западного популизма:

а) «Староевропейская»: сильные антимигрантские настроения, евроскептицизм. Главный тренд — подъем «новых правых», основной

идеологический месседж — антилиберальный и «антикосмополитический». Страны: Великобритания, Германия, Нидерланды, Бельгия, скандинавские страны, со спецификой — Франция.

б) «Посткоммунистическая»: с исчерпанием повестки дня ухода от «посткоммунистического наследия»[19] повысилась скептичность в отношении модели развития страны и ее членства в ЕС. Кроме того, сказалось недостаточное качество демократии — когда можно сменить

правительство, но нельзя сменить политический курс. Кризисные явления привели к почти повсеместному упадку левоцентристских сил, и симптоматично, что именно здесь случились победы правых популистов.

в) «Средиземноморская»: главный «шок» — резкий рост безработицы, сокращение социального государства, падение уровня жизни. Во всех случаях — подъем популизма левого (СИРИЗА в Греции, «Подемос» в Испании) или «всеохватного» («Пять звезд» в Италии) толка, резкое усиление евроскептических настроений, поскольку именно от Евросоюза исходили требования жесткой экономии.

  1. «Промежуточные» типы режимов

 В режимах переходных или гибридных можно наблюдать вариации «демократического» и «недемократического» популизма. При условии хотя бы некоторой конкуренции «популистская игра» власти ограничивается наличием в стране других политических сил, а потому должна быть более изощренной. В более «мягких» политических режимах не исключается наличие реальной (т. е. не контролируемой властью) оппозиции. Подобные партии в гибридных режимах — это «альтернативные элиты», а потому они подходят под определение популистских, поскольку настроены на смену устоявшейся элиты.

Таблица 1. Популизм: разные режимы, разные элиты

Тип политической элиты Уровень конкурентности политического режима
Конкуренция отсутствует Ограниченная конкуренция Полноценная конкуренция
Монолитная несменяемая элита «Властный популизм», претензия на выражение интересов всей нации Властный популизм vs. Популизм «дозволенной оппозиции» Невозможен
Конкурирующие мейнстримные элиты Невозможен Невозможен Естественный уровень минимального популизма
Альтернативные элиты: стремятся стать новым мейнстримом Невозможен по определению Маргинален. Популизм - важная составляющая альтернативной повестки дня Популизм - главное политическое оружие
Контрэлиты: стремятся к радикальной смене режима Если существует, то нелегально Маргинален или отсутствует Маргинален или отсутствует

ПЕРСПЕКТИВЫ И ПРОГНОЗЫ
Нынешняя популистская волна основана на объективных факторах и явлениях западной политики, таких, как усложнение системы общественно-политических размежеваний, замедление роста экономик и благосостояния западных обществ, возросшие масштабы процессов миграции. По сути, речь идет о кризисе системы политического представительства, обострившемся противоречии между абсолютным доминированием «истеблишмента» и диверсификацией и фрагментацией общественного запроса к политикам.

На протяжении предыдущих десятилетий в западных демократиях наблюдалось усиление либерализма. Бурно растущий городской средний класс востребовал либеральные нормы в политике, культуре и морали. Это означало конвергенцию между традиционными «левыми» и «правыми». Пока эти процессы были на подъеме, описанное противоречие оставалось латентным, но ситуация изменилась, когда «истеблишмент» продемонстрировал неспособность справиться с последствиями социально-экономического кризиса: именно либерализм — как экономический, так и политический — оказался главным объектом критики за создавшееся положение.

С известной долей условности нынешний кризис партийных систем можно сравнить с периодом между двумя мировыми войнами, когда существенному переопределению подверглись партийные системы большинства европейских стран, на политической арене появились и социал-демократы, и коммунисты, и фашисты. Если в том случае такие сдвиги были ответом на кризис классической модернизации — перехода к современному индустриальному обществу, то нынешний подъем популизма — ответ на «кризис постмодерна», его «термидор», порожденный накопившимися издержками и разочарованием «проигравших».

Было бы ошибкой видеть в подъеме популизма исключительно негативный феномен. Он частично разрешает описанное противоречие, давая политическое представительство и влияние на политическую повестку дня существенным сегментам населения, тем самым популисты исполняют функции, присущие партиям по всем классическим теориям

Минусы популизма также очевидны. Он максимизирует власть большинства, но игнорирует другие функции демократии: баланс сдержек и противовесов, верховенство права, толерантность — стремится «заместить равенство единством».[20] Если плебисцитарная демократичность западной политики благодаря популистской волне повышается, то либеральность этих режимов снижается, что разбалансирует всю институциональную систему.

Электоральные успехи популистов — триумф, скорее, политической воли, стремления отстранить от власти мейнстримную элиту. В то же время популизм не доказывает способности удовлетворить долгосрочные интересы избирателей, его экономические и социальные программы еще не прошли испытания практикой. Было бы неправильно автоматически предрекать экономическим платформам популистов скорый провал, который приведет к утрате их электоральной популярности. Как указывает чилийский политолог Андрес Веласко, опыт латиноамериканских правителей показывает, что реализация популистской экономической политики в долгосрочной перспективе действительно чревата серьезными кризисами и спадами, но краткосрочный эффект может, напротив, быть положительным.

В оценках перспектив «популистской волны» следует избегать крайностей: подъем популизма не «пройдет сам», но и пророчества «победоносного шествия» и катастрофических последствий — скорее основаны на испуге мейнстримных и либеральных элит от успехов популизма в 2016 г., чем на рациональном анализе ситуации. Ключевые электоральные события 2017 г. — недавние выборы во Франции и Нидерландах, предстоящие выборы в Германии — не принесут популистским партиям символических побед, подобных Брекзиту или победе Д. Трампа (хотя их результаты оказываются достаточно высокими). Там, где популисты входят в правительство (Греция, Швеция, Финляндия) или правительство действует по навязанной ими повестке (Брекзит, США), еще предстоит увидеть реакцию избирателей на следующих выборах. Наметившийся экономический подъем в странах Евросоюза и «прохождение пика остроты» проблемы миграции не устраняют запрос на популизм, но могут положить конец его экспансии. В первые месяцы правления Д. Трампа в США явно обозначилась сила институциональных сдержек и противовесов, сдерживающая популистский запал его предвыборных обещаний.

Что же касается популизма в «недодемократических» режимах, то его судьбы зависят от конкретных конфигураций политики в разных странах

Однако на «жизнестойкость» популизма также будут работать значимые факторы. Во-первых, преодолеть реальные социально-экономические предпосылки подъема популизма в краткосрочной перспективе не удастся. Во-вторых, как отмечают многие наблюдатели, даже экономический подъем вряд ли быстро «погасит» протестные настроения избирателей популистских партий.

Что же касается популизма в «недодемократических» режимах, то его судьбы зависят от конкретных конфигураций политики в разных странах. Угрозы для стабильности таких режимов двояки: с одной стороны, возможен раскол элит, однако сам по себе он с большей вероятностью приведет к верхушечному перевороту и становлению аналогичной популистской модели, но с иным лидером и обновленным набором «месседжей» (как произошло, например, в Египте). Качественный сдвиг гипотетически возможен, если «альтернативным» — скорее всего, тоже популистским — политическим силам удастся утвердить себя в роли значимых игроков на политической арене, способных включиться в процесс демократизации (как произошло в Тунисе).

Скачать сборник статей «Популизм как общий вызов» можно по ссылке

Все публикации нашего сайта о феномене популизма можно прочесть, пройдя по ссылке

Рекомендуем также познакомиться с публикацией о причинах подъема популизма в развитых странах и отсутствия на постсоветском пространстве


[1] Urbinati N. Democracy Disfigured: Opinion, Truth and the People. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2014. P. 131–145.

[2] Populism on the Rise: Democracies under Challenge? / ed. A. Martinelli. Milano: Edizioni Epoché, 2016. P. 113.

[3] Almond G., Verba S. The Civic Culture: Political Attitudes and Democracy in Five Nations. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1965.

[4] Acemoğlu D., Robinson J. Economic Origins of Dictatorship and Democracy. New York: Cambridge University Press, 2006

[5] Dahl R. Polyarchy: Participation and Opposition. New Heaven: Yale University Press, 1971.

[6] Populism on the Rise. P. 15.

[7] Muddle C. Populist Radical Right Parties in Europe. New York: Cambridge University Press, 2007.

[8] Inglehart R. Modernization and Post-Modernization: Cultural, Economic and Political Change in 43 Societies. Princeton: Princeton University Press, 1997. P. 243–246; Inglehart R., Norris P. Trump, Brexit and the Rise of Populism: Economic Have-Nots and Cultural Backlash. August 2016. URL: https://research.hks.harvard.edu/publications/workingpapers/Index.aspx

[9] Lijphart A. Patterns of Democracy: Government Forms and Performance in Thirty-Six Countries. New Heaven: Yale University Press, 1999. P. 78–89.

[10] Krastev I. The Unreveling of the Post-1989 Order // Journal of Democracy. 2016. Vol. 27. No 4. P. 11.

[11] Inglehart R., Norris P. Trump, Brexit and the Rise of Populism.

[12] Гельман В. Трещины в стене // Pro et Contra. 2012. Янв.–апр. С. 94–115.

[13] Баунов А. Хождение в народ и обратно: российская власть между профессионалами и энтузиастами. М.: Московский центр Карнеги, 2016. URL: http://carnegie.ru/2016/10/24/ru-pub-64815

[14] http://www.edinros.ru/news.html?id=111148

[15] Gunther R., Diamond L. Species of Political Parties // Party Politics. 2003. Vol. 9. No. 2. P. 167–199

[16] Sartori G. Parties and Party Systems. Vol. 1: A Framework for Analysis. Cambridge: Cambridge University Press, 1976

[17] Gurr T. Why Men Rebel. Princeton: Princeton University Press, 1970.

[18] Minkenberg M. The Renewal of the Radical Right: Between Modernity and Anti-Modernity // Government and Opposition. 2000. Vol. 35. No. 2. P. 187.

[19] Krastev I. The Unreveling of the Post-1989 Order. P. 13.

[20] Urbinati N. Democracy Disfigured. P. 152.