Кризис либеральной демократии. Что значит либерализм в XXI веке?

Как мы, современные либералы, понимаем, что есть в наши дни либеральная демократия? Сохраняется ли на Западе широкий «либеральный консенсус» основных политических партий, или же наступление правых и левых популистов подрывает сами либеральные основы современных конституционных демократий? Не является ли кризис либеральной демократии мифом? Или это политическая реальность? Существует ли в современной России подобный европейскому либеральный консенсус? Каков современный российский либерализм? Если он находится в кризисе, то какова природа этого кризиса? Переосмысливая вызовы либерализму в 21 веке, какие новые ответы мы можем предложить применительно к проблемам демократии, рационализма, свободы, соперников либерализма, Единой Европы, гражданина и гражданства и другим?

Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен, руководитель фонда имени Ф. Науманна в России, согласен с тем, что либерализм в наши дни находится в кризисе. Прежде всего, речь идет об ослаблении международных либеральных институтов. Великобритания приняла решение о выходе из институтов Европейского Союза, наблюдается конфронтация между национальными государствами и международными институтами, и на многих других уровнях. Во многих обществах укрепляются антикапиталистические, антиглобалистские, антиинтеграционные настроения. В частности, такие настроения продемонстрировал электорат Дональда Трампа в США. Трамп, став президентом на волне таких настроений, стремится отменить или кардинально пересмотреть международные соглашения по торговле. В Единой Европе правые популистские движения стремятся заново укрепить власть национальных государств - в ущерб евроинтеграции, грозятся даже вовсе разрушить Европейский Союз. Вдобавок к этому мы переживаем кризис рыночной экономики, финансовые кризисы на многих рынках. Требуется переосмысление наших (либералов) действий в экономической сфере, прежде всего в свете последних кризисов. Эти кризисы ударили по жизненному уровню и планам людей повсюду – от Европы до России, что также усилило право-популистские партии. В Германии партия Альтернатива для Германии (АФД) на федеральных выборах впервые сформировала крупную фракцию в Бундестаге.

Кризисы ударили по жизненному уровню и планам, что усилило право-популистские партии. Требуется переосмысление действий либералов в экономической сфере. Источник

При этом вряд ли стоит всерьез говорить о переоткрытии или переизобретении либерализма. У либерализма есть очень сильное и при этом неизменное ядро ценностей и идей. И главные из них – индивидуальная свобода и индивидуальная ответственность человека, индивидуальная, а не коллективная идентичность, высокое человеческое достоинство. На протяжении столетий именно это идейно-ценностное ядро отличает либерализм от его исторических соперников, таких как социализм с его приоритетом материального равенства и коллективной идентичности, как и от консерватизма с его акцентами на стабильность и безопасность, и притом также в коллективистски понимаемом обществе (органическом «народном теле»), в национальном при этом государстве. Соответственно этим базовым ценностям либерализм в большей мере сфокусирован на создании и защите условий для индивидуальной свободы и потому, между прочим, высказывается за более сильное и эффективное государство, которое обеспечивает свободу индивидуального выбора, индивидуальную свободу и ответственность.

Все что нам нужно сегодня – научиться находить в свете незыблемых принципов конкретные либеральные ответы на конкретные вызовы современности, а не пытаться переизобрести либерализм заново

Кроме того, современные либералы добавляют новые краски в либеральную программу. В частности, мы выступаем за то, чтобы государство стремилось обеспечить людям равенство возможностей на старте их карьеры, для чего требуется бесплатное и доступное для всех желающих качественное образование. Но и здесь, в отличие от социалистов, для либералов главное не материальное равенство и коллективная идентичность, а создание возможностей для индивидуальной самореализации, для самостоятельных решений людей.

Отдельным и своеобразным вызовом либерализму становится правая версия либерализма, восходящая к классическому либерализму 18 века, часто еще называемая либертарианством в его американской редакции. Правый либерализм делает основной акцент на свободных договорах между субъектами рыночных отношений, ставя в центр внимания рынок, а не либеральную демократию. Любые интервенции государства должны быть максимально ограничены в пользу индивидуальной свободы. Проблема, однако, заключается в том, что такая версия либерализма создает опасности для либеральных международных режимов и, кроме того, на практике зачастую ущемляет индивидуальные свободы в пользу крупных корпораций.

Признавая реальность всех этих вызовов и кризисов, мы не должны, тем не менее, переизобретать либерализм. Напротив, следует еще решительнее защищать принципы либерализма в международных отношениях и институциях, не давая им отходить от принципа верховенства права, создавая условия и рамки, в которых каждый может делать свой собственный выбор. Следует защищать принцип субсидиарности, когда решения принимаются на возможно более низком, приближенном к людям уровне власти. На международном уровне следует фокусироваться на равенстве условий и возможностей для всех, на честных правилах игры, на действенности международных законов, регулирования и силе международных институтов. В экономике нужна поддержка свободы рынка и конкуренции на основе индивидуальной свободы и ответственности.

В полной мере сохраняет силу Оксфордский Манифест 1947 года, принятый Либеральным Интернационалом. Он кратко и ясно формулирует, что либерализм исходит из того, что свобода и индивидуальная ответственность есть основа основ гражданского общества. Что государство есть лишь инструмент, служащий гражданам. Что любое решение государства должно уважать принцип демократической подотчетности. Что конституционная свобода основана на принципе разделения властей. Что правосудие должно быть быстрым, открытым и что решения суда должны быть свободны от любого политического воздействия. Что контроль государства в экономике и рыночные монополии являются угрозой для политической свободы.

Эти и другие классические принципы либеральной политики должны сохраняться в неизменности во имя процветания и мира. Все что нам нужно сегодня – научиться находить в свете этих незыблемых принципов конкретные либеральные ответы на конкретные вызовы современности, а не пытаться переизобрести либерализм заново.

Красен Станчев, адъюнкт-профессор Университета Софии, председатель правления Института рыночной экономики (IME), полагает, что нынешний кризис либеральной демократии не является уникальным, более того - это вполне обычное дело. Это можно ярко проиллюстрировать на примере так называемых «новых демократий», новых стран-членов ЕС из Центральной и Восточной Европы. Так называемый рыночный и демократический транзит в этих государствах был очень решительным и кратким по времени. Демократический транзит в основном состоялся уже на вторых свободных выборах, примерно в 1992 году (согласно известным критериям Яноша Корнаи). Но что произошло с этими странами позднее?

К концу 1990-х годов мы на востоке Европы уже вкусили от основных плодов демократического и рыночного транзита. Политическая конкуренция радикально изменила политические партии. У так называемых реформистских партий (реформированных бывших коммунистических) была своя сложная история, при этом они не сопротивлялись введению рынка и частной собственности. Они были даже рады возвращению (реституции) собственности бывшим владельцам (существовавшей до прихода к власти коммунистов в 1940- годы). Например, в Болгарии бывшим владельцам была возвращена практически вся собственность, отнятая в советский период, включая даже леса. Так что в этих странах практически не было оппозиции демократическим и рыночным реформам, сопротивления реституции, а право частной собственности довольно рано было закреплено во всех конституциях.

У всех реформистских партий ЦВЕ было общее видение, что интеграция в ЕС и НАТО есть нормальный, естественный путь «возвращения в Европу», более того – «возвращения в нормальность». Так думали все, включая и население этих стран. Однако когда правительства реформистов занялись выполнением требований ЕС по подготовке к вступлению в Союз, они позабыли о многочисленных проблемах на местном уровне. Примерно в 1996-1997 годах все эти страны сумели восстановить свои экономики до докризисного уровня, но уже на новой рыночной основе. Сильно изменилось образование. С новыми дипломами у восточноевропейцев появилась возможность ехать и работать на западе Европы, в общем плане укрепилась свобода передвижения по континенту. Люди начали активно путешествовать и переезжать на новое место жительства.

Молодежь востока Европы не мучилась вопросами — оставаться в своей стране или нет. Молодые люди свободно переезжали из страны в страну. И многие из них уехали совсем. При этом социальное государство, оставшееся от времен социализма, нигде не было демонтировано. Таким образом, конкуренция политических партий проходила в обстановке сокращения доходов государства, старения населения и массового отъезда молодежи за рубеж. На таком социальном фоне в ЦВЕ появились и набрали силу новые популистские партии – намного ранее, чем это произошло в Западной Европе или в США. Старые реформистские партии тем временем были больше заинтересованы в карьере в Брюсселе и теряли поддержку населения своих стран.

Их потеснили новые партии, с несколькими очень простыми идеями. Государственный экономический интервенционизм. Ксенофобия. Очень примитивный взгляд на мир. В котором американцы выступают против европейцев, а в Европе — Север борется против Юга. А еще — Россия сражается против Запада. Все эти простые идеи в свою очередь усиливали ксенофобию. Программы этих популистских партий – сборники мифов и фольклора относительно политики и экономики. И покуда старые реформистские партии занимались скучными технократическими досье, присланными из Брюсселя, новые популисты занимали их место во власти.

Все они появились и заняли ведущее место в политических системах еще до катастрофы 9/11 и до массового притока мигрантов в Европу. При этом, в отличие от России, в странах ЦВЕ не сложились олигархические режимы. Это объясняется частой сменой правительств – ни одно из них просто не успело, хотя и пыталось, создать и укрепить позиции «своих олигархов».

Тем не менее, исторический переход на востоке Европы к рынку и демократии состоялся. 80% всех доходов от торговли и инвестиций в странах ЦВЕ поступают от инвестиций и торговли внутри ЕС. Даже Болгария, прежде ориентированная исключительно на СССР, в наши дни полностью переориентировалась на рынки ЕС. Люди, голосуя за популистов, забывают об этом. Что ж – любое статус-кво строится на способности людей забывать.

Алексей Кара-Мурза, доктор философских наук, Институт Философии РАН, обратил внимание на тот капитальный факт, что либерализм и демократия – вещи изначально конфликтные. Больше того, выдвинул тезис, что главный вызов современному либерализму – как раз вызов со стороны демократии.

Невозможность осуществить либеральную демократию заключается в том, что либерализм не в состоянии перевести либеральные ценности в успешную политическую риторику. Проблема либерализма - это проблема мировоззрения, ценностей, если угодно, политической философии. А проблема либеральной демократии – это, конечно, не только риторика. Это, в первую очередь, институты, механизмы взаимодействия, обратной связи государства с обществом, электоральная политика, наличие политических партий, наличие масс-медиa и так далее.

В истории России вообще не было периодов либеральной демократии — когда либеральные ценности победили бы демократическим путем. Этого не произошло при выборах в Учредительное собрание в 1917-м, этого не произошло и в 1990-е годы, когда в России произошла антикоммунистическая революция — в известной степени демократическая революция, которая принесла россиянам некоторые либеральные завоевания, но называть это победой либеральной демократии нельзя.

Если взглянуть на современную Европу, то наиболее безболезненно вопрос об утверждении либеральной демократии решила Великобритания — Англия, которая с либеральным проектом Джона Локка (17-18 вв.) сумела наладить механизмы трансляции либеральных свобод, которые раньше были чисто аристократическими, на все более и более широкие круги населения. Тем самым в Англии произошла постепенная демократизация либерализма. И притом достаточно безболезненно. Даже нынешний Брекзит - это лишь победа одного из либеральных проектов в борьбе двух либеральных проектов (британского и европейского), поэтому ничего фундаменталистского, никакого отката от основ либерализма в нем нет.

Либерализм и демократия – вещи изначально конфликтные. Более того, главный вызов современному либерализму – как раз вызов со стороны демократии

Во Франции исторически произошел прямо противоположный ход событий. Там случилась либерализация первичной демократии, первоначальной демократии-охлократии времен Великой революции, вместе с ее якобинской диктатурой, которые предсказывал еще Руссо как коллективную волю. Насыщение либеральными смыслами этой демократии происходило чрезвычайно сложно, через цепочку революций -- таких, что даже Париж наполовину сгорел в дни Парижской Коммуны. Это был охлократический погром. Но, тем не менее, во Франции сошлись в итоге два проекта: 1) либеральный проект Вольтера, который, кстати, был англоманом, как известно, как и Монтескье, который тоже был англоманом, и 2) руссоистских, социалистических, не либеральных идей. Произошел их синтез, и Франция до сих пор находится в подвешенном состоянии, чья сторона (Монтескье или Руссо) возьмет -- неизвестно.

В Германии, как и в России, ситуация была значительно более сложной, поскольку это был второй, или «полутретий» эшелон капитализма и модернизации, в странах которого восприятие либерализма с демократией происходило гораздо более противоречиво. Германия дала в 20 веке страшный рецидив антилиберальной демократии, если вспоминать нацистские времена и всю процедуру прихода Гитлера к власти. Это закончилось установлением нацистского тоталитарного режима, но при этом все начиналось с демократических процедур при одновременном выхолащивании либерального содержания в Веймарской республике. Германия, в силу ряда известных причин, переболела этим только двенадцать лет, а Россия болеет до сих пор.

В истории России вообще не было периодов либеральной демократии — когда либеральные ценности победили бы демократическим путем. Этого не произошло при выборах в Учредительное собрание в 1917-м, этого не произошло и в 1990-е годы, когда в России произошла антикоммунистическая революция. Источник

Повторим еще раз: у нас в России не было периодов либеральной демократии вообще, поэтому вопрос о том, как российским либералам транслировать в общество либеральные ценности — либо за счет риторики, либо за счет институтов, партийного строительства, либо еще как-то – остается открытым. Применительно к современным российским либералам можно процитировать выдающегося кадета Василия Алексеевича Маклакова, который, умирая в 90 лет в Швейцарии, написал в своих последних мемуарах: «Мы хотели спасти страну, а не смогли спасти даже самих себя».

Мы должны ответить себе на неприятные вопросы. Чем мы, либералы, занимаемся? Мы хотим перестроить на либеральный лад Россию, либо же мы хотим выжить в ней как либеральная субкультура? Что тоже, кстати, потребует очень серьезных усилий. Потому что мы можем исчезнуть, ставя себе минималистские задачи, учитывая, что среди вопросов есть и такой: а существует ли антилиберальный общественный консенсус в России? Он уже очень близок, но мы сопротивляемся. Во всяком случае, некоторые элементы серьезного либерального сопротивления удалось продемонстрировать, в том числе в связи с празднованием 100-летней годовщины Февральской революции 1917 года и в других случаях.

При этом либералы должны избегать разрушительных политических союзов с националистами, левыми и популистами. И помнить, что либерализм и демократия — вещи конфликтные, которые сходятся лишь при определенных общественных условиях.

Марк Урнов, ординарный профессор, член Ученого Совета НИУ ВШЭ, Москва, отметил, что мы живем в очень нестабильных, странных и плохо предсказуемых условиях. Речь не только о России, но и о всей той цивилизации, которая называется иудеохристианской, ядро которой составляют высокоразвитые страны. Что в них происходит? В Европе - низкая рождаемость и сокращение численности коренного населения. Стыд европейцев за колониальное прошлое, а Германии - еще и за нацизм. Комплекс вины за социальное неравенство в мире создает возможности для разгула воинственного паразитизма мигрантов, которому моральный и какой угодно культурный релятивизм не дает возможности противостоять, мешая создать устойчивую систему общей культурной идентичности. В результате в так называемых «плавильных котлах» Европы начинают появляться «сплавы», которые еще лет сорок назад трудно было себе представить.

С другой стороны, поднимает голову радикальный ислам, который вообще-то начал и ведет мировую войну. Появляются новые мощные мировые центры - будущие супердержавы, притом совсем не европейского толка — Индия, Китай. То, что в Европе, в Соединенных Штатах, да и в России ощущается упадок Запада, хорошо видно по многим признакам, т.ч.в данных социологии. Наблюдается статусный, имиджевый, ролевой, ресурсный кризис той цивилизации, которая была доминирующей на протяжение многих последних столетий. Упадок культурный, который по масштабам сопоставим с закатом Римской империи. Многие обвиняют в этом либерализм. Вот так ли это?

Либерализмов на самом деле много. Например, либерализм социальный, который за последние несколько десятков лет стал доминантным течением в либеральной мысли. Что он дал миру? Он с либеральной точки зрения осмыслил такие аспекты нашего бытия, как позитивная свобода и позитивные права. Предложил социальные и политические условия и механизмы, которые обеспечивали бы людям так называемые равные возможности, причем в наилучшем их варианте, с сохранением и социального неравенства, и какого угодно неравенства на уровне индивидуальном. Это способ реализации личности на уровне социума, обострение конкуренции, которая дает возможность лучше использовать общественные ресурсы. И, наконец, последнее: социальный либерализм дал понять, что естественный конфликт между негативной свободой, негативными правами и позитивной свободой, позитивными правами, - это не конфликт фундаментальный, а лишь конфликт нахождения меры между ними в конкретных условиях. Социальным либерализмом сделано очень много для современного развития и процветания. В контекст доминантного социального либерализма входят и Рейган, и Тэтчер, и социал-демократы, и очень широкий круг центристских политических сил.

Таким образом, два базовых направления, которые нужно прорабатывать сегодня либералам: обсуждение терминальных (высших) ценностей духовной природы человека наряду с потребительскими, инструментальными ценностями; и второе - способы формирования грамотной, эффективной либеральной элиты

Что ему оппонирует? На самом деле серьезных содержательных оппонентов нет. Но чем занимался до последнего времени этот мощный социальный либерализм? Концентрацией на инструментальных (низких, технических) ценностях, содержащих ответ на вопрос, как можно сделать человека максимально богатым и свободным. Проблема же терминальных (высших, в том числе и духовных) ценностей, осталась для либералов за бортом. И получилось, что расцвет и философии, и политической практики либерализма совпал с торжеством разгульного и тупого гедонизма, который во многом ответственен за многие нынешние проблемы, в т.ч. и за падение рождаемости. Но винить в гедонизме и в кризисе цивилизации либерализм — это все равно, что винить в распаде Римской империи римское право. Для этого нет никаких оснований.

Что же либералам требуется сегодня, если мы действительно хотим представить альтернативу либеральным вызовам цивилизационного кризиса? Либералам надо обсуждать терминальные (высшие) ценности, показывая, демонстрируя, что то, что нужно человеческой природе, совсем не сводится к потреблению материальных благ. Возможна ревизия «пирамиды Маслоу». У человека есть глубинные фундаментальные потребности, которые, если либерализм хочет быть на высоте и если он хочет давать ответы на новые вызовы, ему придется обсуждать. Либерализму нужно переориентировать себя с исключительно инструментальных ценностей на ценности терминальные, расширив тем самым пространство для действий, пространство для дискуссий, пространство для деятельности.

В России сложнее, конечно, чем на Западе, потому что мы тащим на себе тяжелое тоталитарное бремя. И если в Европе социальный либерализм преобладает, то у нас он отнюдь не в почете — скорее комариный писк, защищающий себя от либертарианцев с одной стороны и от тоталитаристов, с другой.

Нам необходимо понять - какие терминальные ценности необходимы для того, чтобы человеческая природа, человеческий индивидуум могли максимально себя раскрыть. Помимо этого необходимо осознать, что либерализм - не массовое движение, и если он хочет удерживать позиции, то, наверное, нужно озаботиться в первую очередь формированием адекватной, сильной, серьезной либеральной элиты. Для России это проблема номер один. Для Запада, видимо, тоже, потому что вопрос о ценностях всех касается.

Таким образом, два базовых направления, которые нужно прорабатывать сегодня либералам: обсуждение терминальных (высших) ценностей духовной природы человека наряду с потребительскими, инструментальными ценностями; и второе - способы формирования грамотной, эффективной либеральной элиты.

Екатерина Шульман, политолог, доцент Института общественных наук РАНХиГС, сделала акцент на двух противоречиях, уже отмеченных в ходе дискуссии. Первое - противоречие между либерализмом и демократией. Либеральная демократия совершенно не единственная возможная существующая форма демократии. И второе, еще менее лежащее на поверхности, -  противоречие между правами человека и свободами человека.

В современном публичном дискурсе произошла редукция демократии до либерализма, либерализма до вопросов прав человека, прав человека до вопросов прав меньшинств. Таким образом, те, кто говорят о либерализме, по необходимости выглядят в массовом сознании прежде всего защитниками прав меньшинств. В результате те, кто выступают против сложившегося либерального консенсуса в политическом пространстве, парадоксальным образом, выступают почти всегда с тезисами о свободе, об освобождении. Они говорят о том, что свобода экономическая в ЕС задавлена брюссельской бюрократией, что свобода простого американца задавлена бюрократией вашингтонской, что «либеральный террор» в публичном пространстве и политкорректность не дают никому открыть рта. То есть они тоже по-своему выступают за свободу. Многое из того, что говорит Трамп и что он сейчас делает, это, в общем, либертарианская программа. Многое же из того, что делает Европейский Союз – плановая и социалистическая политика, в которой очень много диктата, если не государственного, то диктата надгосударственных структур. Соответственно, если мы не увидим основ той позиции, на которой стоят противники публичного либерализма, сложившегося как нечто общеобязательное за последние двадцать лет, мы не поймем их мотиваций. И будем говорить, как часто говорят, что это просто люди неграмотные, плохие-злые, расисты-сексисты, поэтому они так себя ведут, поэтому они так голосуют. Нет. Они выступают от имени своей потребности, своей насущной нужды. Это либералам нужно понимать и учитывать в своей политике.

Либеральная демократия совершенно не единственная возможная существующая форма демократии

Красен Станчев: то, что, скажем, в Великобритании трактуется как диктат Брюсселя, на деле никакой не диктат, а скорее дилемма, заключенная в природе Европейского Союза. Фактически дело заключается в том, что в ЕС очень много уровней представительности и власти. Очень часто людям вообще непонятно, что происходит в Союзе, кто и что и как там решает. Но при этом то, что происходит в ЕС и как он устроен, довольно-таки просто понять. Мы выбираем своих национальных представителей в Европейский парламент, выбираем наших национальных президентов, премьеров и тому подобное. То, что потом в Европейском парламенте или в Европейской Комиссии стараются внедрить в жизнь, в конце концов является политикой тех, кого мы сами избрали, - этих самых избранных нами же премьеров, депутатов и тому подобное. Обычные же люди теряют нити многочисленных слоев госуправления, и это действительно сложно. Чтобы понять то, что и как происходит в ЕС, нужно, по крайней мере, иметь диссертацию по политологии.

Народ голосующий потому и голосует за упрощенцев — популистов, что не хочет заниматься всем этим, вникать в сложное устройство ЕС. У людей есть более важные дела: как жить, куда ехать, как устроить жизнь детей и тому подобное. Всем до лампочки, что такое Европейский Союз, но при этом все охотно толкуют Европейский Союз как диктат. Вот последний показательный пример. Многих возмущают европейские налоги (или точнее квазиналоги), которые собирает с членов ЕС Брюссель на общие задачи Союза. Это порядка 535 миллиардов евро в год, что, в сущности, очень мало. Весь этот европейский квазиналог и направления его трат всегда утверждаются в конечном счете теми, кого мы избрали в Европейский совет (т.е. нашими национальными правительствами). Но даже те, кто избран в Европейский Совет и принимает там решения, при этом предпочитают ругать Европейский Союз, потому что тогда выглядят хорошо в глазах своих избирателей.

А. Кара-Мурза: очень интересный вопрос был поставлен о том, что либералы в общественном сознании, может быть, даже в демократическом обществе, воспринимаются сегодня как по преимуществу защитники меньшинств. Но это проблема вообще не либералов. Это проблема демократов. Определение демократии — воля большинства при гарантии прав меньшинства. Это как раз входит в основное определение современной либеральной демократии. В определение либерализма это никак не входит. Защита униженных и оскорбленных — это проблематика социализма. Во многом демагогическая, надо добавить. Никогда социалисты и коммунисты толком ни униженных, ни оскорбленных защитить не могли. Проблематика же либерализма — защита прав креативных, самодостаточных, ответственных и строго работающих, живущих по закону, то есть законопослушных людей. Вот права каких людей мы должны защищать. Либерализм должен четко заявить в этой части о своей позиции. Формулировка «Мой дом — моя крепость» принадлежат Джону Локку, основоположнику либерализма. Либералы обязаны в первую очередь защищать интересы ответственного, законопослушного, платящего налоги хозяина, а потом уже подумать о несчастных, униженных и оскорбленных цыганах, которые иногда маскируются под беженцев из Сирии. Мы должны в первую очередь обратиться к тем, кто не только нас понимает, но и живет так, как мы хотим понимать. Вот в этой ситуации - такой инверсии - думаю, что у либералов появляются хорошие шансы.

Проблематика либерализма — защита прав креативных, самодостаточных, ответственных и строго работающих, живущих по закону, то есть законопослушных людей

Юлиус фон Фрайтаг-Лорингховен: про соотношение между демократией и либерализмом очень коротко можно сказать так - либерализм это принцип защиты самого маленького меньшинства, индивидуала. Либерализм обеспечивает гарантии индивидуальной свободы. Либеральная идея - это защита демократии от стад охлократии.

Татьяна Ворожейкина, профессор, политолог, не согласилась с квалификацией Маргарет Тэтчер как либерала. По ее мнению, Маргарет Тэтчер - консерватор. Именно ей принадлежит известная классическая фраза о том, что there is no such thing as society («не существует такой вещи, как общество»). Точно так же и лидер нынешних британских консерваторов Тереза Мэй выступила на недавнем съезде консерваторов с яркой антилиберальной речью. Речь в ней шла, прежде всего, о защите национального суверенитета против космополитизма. Она говорит: «Если вы гражданин мира, то вы не в состоянии быть подлинным гражданином». Это консервативный курс на изоляцию, на усиление государственного вмешательства с целью стимулирования тех отраслей промышленности, которые дадут занятость британцам, или, иначе говоря, это антирыночная коллективистская ориентация политики. Мэй в этом предельно однозначна, и либеральный журнал «Экономист» именно так определяет ее антилиберальную позицию.

Также есть принципиальное возражение относительно мигрантов в Европе. В статье того же «Экономиста» о Германии было убедительно показано, что количество налогов, выплачиваемых иммигрантами в Германии, на порядки превышает сумму пособий, ими получаемых. Это к вопросу о якобы воинствующем паразитизме мигрантов. В этой же статье показано, что недавние мигранты, — а это наиболее образованные мужчины активных возрастов, гораздо более предпринимательски настроены, чем сами средние немцы. Предприимчивость, по мнению «Экономиста» не является достоинством немцев. Риск и предприимчивость — преимущество мигрантов. Треть новых стартапов в Германии принадлежит иммигрантам. Нет подобных данных по всему Европейскому Союзу, но можно рискнуть предположить, что, поскольку Германия принимает наибольшее количество беженцев, иммигрантов по сравнению со всеми остальными странами ЕС, что так же дело обстоит и во всем Европейском Союзе. Иначе говоря, представления о воинствующем паразитизме мигрантов — не более чем миф. Это миф, который фактами не подтверждается.

Красен Станчев: во всех социалистических странах была одинаковая проблема в 1989 году: что делать с так называемыми «бывшими» (лидерами и активными сотрудниками коммунистических режимов). И выбор был между rule of law, правлением закона, а не человека, и наказанием, поражением в правах тех, кто был до того у власти. Все страны выбрали управление законом. То, что Венгрия выглядит сейчас как коррумпированное мафиозное государство, нужно объяснять тем, что в Венгрии во времена «Круглого стола» (конец 1989 — 1990 годы), политики решили не открывать личные досье их КГБ. Сейчас, когда все начали догадываться, о чем речь, начали думать о том, кто такой Дюрчень и кто такой Орбан, откуда и почему Петеракош Бот сделался министром финансов и тому подобное. Но это внутренняя проблема Венгрии, которую можно описать и в таких словах, как «мафиози» и тому подобное. Но тогда это было нормальное решение 1989-90 годов - не трогать старых лидеров  и не начинать реформы с ограничений прав и насилия.

Относительно определения либерализма в наши дни Алексей Кара-Мурза повторил, что это, прежде всего, солидарность с людьми креативными, самодостаточными, законопослушными. И вовсе не с униженными и оскорбленными. Либерализм - это мощная сила, которая насытила своими идеями и консервативную, и либеральную партии. Не нужно мерить, у кого из них больше либерализма. Но то, что этот спор может интерпретироваться в рамках противопоставления «правый либерализм против левого» — такое вполне возможно. Хотя динамика в политических доктринах наблюдается все время. Например, левые либералы все больше превращаются в социалистов. В качестве противовеса этому правые либералы начинают подавать консервативные знаки. Если мигранты создают стартапы и платят налоги — то они естественные союзники либералов. В свое время, после революции 1917 года русская эмиграция в Югославии создала огромное количество стартапов. Они подняли тогда всю Югославию на новый уровень. Это были лучшие врачи, лучшие инженеры, лучшие администраторы. За таких беженцев либералы должны стоять горой, потому что это люди креативные, самодостаточные и законопослушные. Может поэтому немцы так спокойны сейчас, что, оказывается, они умеют абсорбировать большие массы мигрантов в свое общество и двигаться всем вместе вперед  к общей пользе.

Что касается новых позитивных образов для современных либералов, то у нас есть, например, гениальный роман Михаила Булгакова «Собачье сердце», в котором изображены либерал и коалиция Шариковых и Швондеров, Либерал — профессор Преображенский. Преображенский, если бы можно было его спросить, голосовал либо за правых кадетов типа В. Маклакова, либо за левых октябристов типа А. Гучкова. Он находится в либеральном центре. Это наш человек. А Шариковы и Швондеры — не наши. Почему мы должны заботиться о Шарикове? Почему мы должны слушать Швондеров, которые паразитируют на Шариковых? Это не наши люди! У нас, либералов, и без того имеется прекрасная социальная база, с которой мы и должны работать. Вот что такое либерализм.

В современной России не имеет своего политического представительства профессор Преображенский и такие как он.  И когда он говорит: «Не хочу я сдавать деньги на каких-то голодранцев» — правильно говорит.

Владимир Рыжков, профессор НИУ ВШЭ, политик: была ли премьер-министр Тэтчер либералом? Безусловно. В ряде принципиальных фундаментальных областей - несомненно. Экономическая политика Тэтчер была последовательно либеральной. По лекалам Лондонской школы экономики и Чикагской школы экономики. Приватизация, дерегулирование, поддержка свободного предпринимательства. Экономическая политика Тэтчер в Единой Европе также была экстремально либеральной. Именно Тэтчер была одним из главных лоббистов Единого внутреннего рынка ЕЭС, снятия барьеров для торговли и инвестиций. Фритрейдерство, открытые рынки, сокращение роли государства в экономике, сокращение налогов, оптимизация социальных программ, - безусловно, она в этом смысле была экономическим либералом. То, что при этом всем в вопросах вооружения, войны с Аргентиной, внешней политики, Холодной войны и гонки вооружений, борьбы с СССР она была консерватором и империалистом, тоже верно.

Татьяна Ворожейкина заметила, что к тому же М. Тэтчер ликвидировала муниципальное управление в стране, а также была антилибералом в социальном плане.

Владимир Рыжков: что касается современного либерализма, то, безусловно, в основе его политической программы лежат дебюрократизация, дерегулирование, защита прав и свобод человека, прав собственности, поддержка европейской интеграции, как проекта, снимающего барьеры между странами и формирующая европейское единство. Безусловно, фритрейдерство, глобализация, поддержка свободной торговли, низкие налоги и так далее. То есть все то, что сейчас активно атакуется слева и справа. Например, если говорить о Трампе, он либерал во многих отношениях, в экономических своих начинаниях внутри США, но по вопросу возведения барьеров для беженцев и мигрантов он не либерал, потому что противостоит такой ценности, как свобода передвижения. Он либерал в отдельных экономических вопросах, но, называя прессу врагом народа, он не либерал.

Татьяна Ворожейкина: Трамп нарушает главную ценность либерализма - свободу передвижения капиталов. Он говорит: «Всех к ногтю, кто будет с Мексикой торговать!» Протекционизм -- не либерализм, стена с Мексикой -- не либерализм, ограничения для мигрантов -- не либерализм, «пресса - враг народа» - не либерализм. В чем-то он – либертарианец, но не либерал в целом.

Марк Урнов: либерализм как доктрина означает признание приоритета интересов личности над приоритетами группы. А дальше начинаются градации. Если принимается тезис о создании равных возможностей в той или иной степени, значит, мы уходим в социальный либерализм. Если не принимается, если утверждается принцип: кто выжил, тот и выжил – такая позиция называется либертарианством. Если отрицается принцип приоритета интересов личности, так или иначе мы вползаем сначала в социализм, потом в тоталитаризм.

Следует говорить не только об экономике, но и о целом наборе ценностей, который в том числе включает ценность частного предпринимательства

Что касается мигрантов. Нами говорилось не о стартапах в бизнесе, а о культуре. Дело не в стартапах и не в налогах, которые платят мигранты. Вся проблема в том, что в среде мигрантов существует иная культура со своей системой ценностей, человеческих взаимоотношений. Так вот, когда иная, из 19 века или даже древнее, культура, входит в современную Европу, даже с успешными стартапами, если она не «переваривается» европейской культурой, то и  сама европейская культура тоже меняется. И как потом будут действовать все эти стартапы в условиях, когда, скажем абстрактно, в Европе побеждает мусульманство? Откуда нам взять уверенность в том, что там будет и впредь развиваться индивидуалистический капитализм, который характерен для сегодняшней Европы? Поэтому когда мы рассуждаем о сокращении численности коренного населения и замещении его инокультурными элементами, это не проблема экономических стартапов и предпринимательской инициативы. Следует говорить не только об экономике, но и о целом наборе ценностей, который в том числе включает ценность частного предпринимательства. Если инокультурные мигранты начинают говорить иным языком, иным образом общаться с людьми, иным образом представлять себе власть, иным образом представлять себе взаимоотношения между мужчинами и женщинами, то хоть у них будет восемьдесят процентов стартапов, если их будет большинство, то может сформироваться совсем другое общество, не стимулирующее в конечном итоге те же самые стартапы, не либеральное в своих основах.

Российское общество — общество, глубоко изуродованное тоталитаризмом, в котором уровень авторитарного, авторитарности, авторитарный синдром на протяжении многих и многих лет после краха СССР устойчиво держится. Какие-то компоненты усиливаются, какие-то ослабевают, но в общем, если просто взять и социологически посчитать, мы увидим, что в обществе мало что меняется, причем даже при смене поколений.

В этих неблагоприятных для либералов условиях - что мы можем сделать? В избирательных кампаниях - это один разговор. Там действительно, может быть, нужно по-иному разговаривать и по-иному себя вести. Но что нам абсолютно необходимо стратегически - формировать современную либеральную элиту. Но это долгая работа, работа на поколения. Формировать пропитанную либеральными ценностями элиту, которой у нас на сегодняшний день тоже нет.

Когда социолог Валерия Касамара проводит исследования и берет интервью у московских бомжей и у депутатов Государственной думы, выясняется, что тексты тех и других неразличимы, причем не только по идеям, но и по словарю. Разница между средним классом и рабочим классом, элитой и не-элитой в России на порядок меньше, чем в любом другом европейском сообществе. Поразительная авторитарная однородность общества говорит о том, что до политической победы либералов в России еще очень далеко. Нам надо готовить фундамент для этого, создавая элиту, пропитанную ценностями свободы. Сумеем ли мы выжить, не развалится ли общество, в котором на разрушение работают мощные негативные факторы, и внутренние, и внешние, - большой вопрос.  Но действовать нам следует, прежде всего, в этом направлении.

Анатолий Вишневский, профессор НИУ ВШЭ. Либерализм – явление историческое. Оно появляется на определенном этапе истории, когда на него формируется общественный запрос. Средневековой Европе либерализм был не нужен, крепостной России либерализм был не нужен. Декабрист Пестель не мог быть либералом, даже если бы он победил в декабре 1825 года. Либерализм – это идеология, психология, и мироощущение сложного общества, а не примитивного средневекового религиозного общества, где есть царь, и сохраняется авторитет непререкаемого главы семьи. Была даже соответствующая русская поговорка: «Большак в дому, что хан в Крыму». Это такая структура общества, которая не признает никакого либерализма, никакого отступления от иерархии и власти авторитета. О. Шпенглер писал, что либерализм – это система, с которой жить невозможно в принципе. Заметьте - это уже двадцатый век!

Освальд Шпенглер писал, что либерализм — это система, с которой жить невозможно в принципе. Источник

Идея Шпенглера заключалась в том, что не нужно говорить об обществе, а следует говорить о народе. Это важное философское различение - общество многослойно, общество состоит из разных интересов, их могут выражать разные люди, они могут иметь разные точки зрения, и именно здесь есть место либерализму. А народ, по всем представлениям о нем, от Муссолини до Гитлера (можно в этом смысле перебрать разные представления и политические проекты двадцатого века) - это что-то единое, органическое, неразделимое. Ключевое слово в таком понятии народа – единство. Партия должна называться «Единая Россия», а не какая-то другая. Единая. А для либералов ценность состоит как раз в том, чтобы Россия как общество была не единая, а сложная, в том, чтобы в нем сосуществовали разные позиции, чтобы люди могли их свободно выражать и находить какой-то баланс. Рабле описывает утопическое Телемское аббатство, на дверях которого написано «Делай, что хочешь». Потом у него объясняется, что в условиях полной свободы должен быть при этом ответственный человек. По тем временам (16 век) Рабле провозглашал идеи либерализма: «делай, что хочешь». Свобода для кто угодно. В том числе, и для цыган, и для женщины, которая не хочет рожать, и так далее. Нечего учить людей, что им делать.

Именно современное (модерновое), оно намного сложнее христианского общества, что такое общество объективно нуждается в либерализме

Как потом с этим жить обществу? Невозможно согласиться со Шпенглером, что жить невозможно, но несомненно при этом, что жить в свободном обществе много сложнее чем в несвободном. Достоевский писал, что самое страшное для человека — бремя выбора. Когда есть выбор, тогда-то как раз и становится страшно. Для Достоевского идея «делай что хочешь» звучит как вседозволенность. И у нас в России это так до сих пор воспринимается, что если можно делать что-то, то обязательно нужны Дума и президент, чтобы всем предписать строгие правила и запреты.

Не факт, что можно явно противопоставлять либерализм демократии, потому что может быть это и не одно и то же, но современное общество настолько сложно — именно современное (модерновое), оно намного сложнее христианского общества, что такое общество объективно нуждается в либерализме, Современное городское общество - промышленное, постиндустриальное и так далее, нужно защитить не одну докторскую диссертацию по политологии, чтобы в нем разобраться. И поэтому такое общество устроено так, или должно быть устроено так, и во многих странах устроено так, что в нем, как в античном хоре, одни поют одно, другие поют другое, а современный человек выбирает между этими партиями. Нельзя сказать, что демократы лучше, чем республиканцы или республиканцы лучше, чем демократы. Хорошо, что в современном сложном обществе есть и те, и другие. И что они тянут в разные стороны. А человек может выбирать  между ними. И тогда мы получаем итоги выборов: 52% против 48%. А когда получается у правящей партии 99% голосов на выборах, вот тут и есть принципиальная разница между либерализмом и антилиберализмом.

Евгений Ясин, профессор, научный руководитель НИУ ВШЭ, министр экономики России (1994-1997 гг.). Свобода - это центр всего либерализма. Те, кто считает самой важной ценностью свободу — либералы. Другие - за справедливость. Это как раз представители большинства: бедных, которые зачастую не хотят особенно напрягаться, но, тем не менее, хотят иметь то же самое, что имеют все. Это социализм. И третье начало — власть. Мы живем в обществе, в обществе должен быть порядок, кто-то обязан добиваться порядка, притом только если у него в руках власть – так считают консерваторы. На наших глазах в течение длительного времени разрабатываются и применяются две разные модели общественного развития. Первая - иерархическая. Если взять, предположим, феодальное общество, то такое общество структурировано как иерархия. Иерархия связана с определенными конкретными историческими формами, в которых есть царь, князья, аристократия и под ними люди, которые им подчиняются. Это иерархия, где сверху вниз господствует подчинение.

Другая система — рынок. Грубо говоря, встречаются два человека, у одного есть деньги, у другого есть товары, которые нужны первому. Они свободно обмениваются, они абсолютно равны в этом обмене, и если вы берете массу такого рода обменов и такого рода участников, вы получаете рынок. Если рассмотреть историю того, что человечество переживало за последние триста-пятьсот лет, — то это столкновение иерархической модели и рыночной горизонтальной модели. Был феодализм, потом вырос капитализм, позднее подъехал социализм вместе со всеми своими идеями и так далее. Исторически рождение либерализма было связано с появлением рыночной экономики и борьбой буржуазии за то, чтобы получить возможности для своего свободного развития. И поэтому буржуазию не особо интересовали трудящиеся массы, — капиталист мог купить рабочую силу на рынке труда и больше его ничего не интересовало. Он, конечно, был против старой иерархии, то есть против монархии и аристократии, потому что хотел, чтобы в его распоряжении была свободная сетевая система политики и экономики.

В результате произошли столкновения внутри европейской культуры с другими, архаическими, культурами, и образовалось современное либеральное буржуазное общество. Либеральная капиталистическая культура возобладала в Европе. Вот она в каком-то смысле и является образцом. Везде где есть живые люди, они обязательно наделают сам себе кучу проблем, но проблемы эти решаются легче в демократиях. И в то же время свободное общество богаче, потому что в нем есть конкуренция и экономическая, и политическая, то есть демократия. Демократия – это жизнь с большей прибылью и большим удовольствием. Потому мы и либералы и верим в жизненность либерализма.

Кирилл Рогов, политолог, экономист, журналист. У либералов есть пока несколько громких неудач, таких как избрание Трампа, Брекзит, рост правого популизма в объединенной Европе. Все эти неудачи можно сложить в цепочку, которая может вылиться в общий кризис либерализма, хотя на данный момент до конца непонятно - кризис это или нет. Во-вторых, сам по себе кризис — очень хорошо. Есть на эту тему известная экономическая работа «Ни за что не пропустите кризис». О том что когда приходит кризис – наступает подходящее время для изменений, для того чтобы произошло что-то хорошее.

Но, предположим, кризис либерализма есть, по крайней мере, есть предпосылки и предощущение его кризиса. И тогда встает вопрос - кризис чего? Представляется, что в ходе обсуждения уже стало ясно, что то, что, может быть, и испытывает кризис, есть либеральный мейнстрим, который сложился в конце двадцатого века и который сам по себе есть сложный компромисс между социальным либерализмом и экономическим либерализмом. У него есть еще два важнейших элемента: глобализация и толерантность. Эта совокупность ценностей, достаточно неопределенная и достаточно широкая внутри себя, формирует компромиссный либеральный мейнстрим, и, видимо, с ним как раз и есть некоторые проблемы.

Чтобы понять природу и начальные условия возникновения этой проблемы, полезно взглянуть на нее в контексте больших политэкономических циклов. Весь современный либеральный мейнстрим, его основные предпосылки, сформировались во второй половине двадцатого века, когда европейский капитализм противостоял угрозе со стороны коммунистического проекта, маневрировал, и в силу этого сам был вынужден существенно видоизменяться. Затем мы имели примерно двадцать пять лет посткоммунистической истории (после 1989 года), но в этой посткоммунистической истории главным было даже не то, что исчез коммунизм, а то, что начался процесс глобализации, который по своей сути был процессом колоссального перетока капитала из Западной Европы и Америки на новые развивающиеся рынки. Он вызвал мощный экономический рост в развивающихся странах, как и их включение в общие рынки.  Привел к формированию довольно большого корпуса стран с нелиберальным капитализмом, с капитализмом, который не прошел того, что прошел европейский капитализм в середине двадцатого века. Этот нелиберальный капитализм сейчас является значительным мировым фактором (как в экономике, так и в политике).

У него совершенно другие (по сравнению с западными) институциональные представления, он доказал, в частности, что для того, чтобы иметь быстрый и сильный экономический рост, совершенно не нужна ни хорошая судебная система, ни даже совершенная защита прав собственности. Очень многое из того, что считалось обязательным как условие экономического роста, совершенно ему оказалось не нужно. И без того есть бурный рост. Рост нелиберального капитализма к тому же интегрировал элиты Запада, у которых там размещены немалые капиталы, и они охотно и с выгодой взаимодействуют с нелиберальными капитализмами.

Еще один очень важный фактор изменений: в то время, как от глобализации сильно выигрывал капитал на Западе, рынки труда, в основном западные, принимали на себя немалые издержки этого процесса. Ведь западный капитал получил широкое распространение и новые рынки, куда он мог идти и где он мог зарабатывать. В то же самое время старые западные рынки труда, наоборот находились под давлением в результате притока дешевой рабочей силы и переноса производств на восток и юг, и поэтому заработная плата в старых индустриальных странах переставала расти, и даже менялась не в лучшую сторону структура экономики. Доля труда в экономике ряда развитых стран начала снижаться. Страны, которые снижали долю труда в экономике и заметно ее снизили, это, к  примеру, Соединенные Штаты и Германия. Они, с одной стороны, сохраняли довольно высокие темпы роста, но, с другой стороны, в них перестала расти зарплата и росла безработица, что ложилось на плечи тех, кто находился на рынке труда. На последних было мощное давление извне дешевой рабочей силы и в виде мигрантов, и в виде переноса производств.

Такие процессы сформировали довольно жесткие политико-экономические вызовы и систему новых острых противоречий, которые в следующем длинном цикле придется как-то решать, а сейчас мы переживаем конец нынешнего большого цикла.

Сложно сказать, как будет выглядеть либерализм в дальнейшем, что касается его позитивной повестки, но то, что сегодня выглядит как кризис либерализма, возможно содержит в себе и собственное очищение. И в том, что, например, победил Трамп, тоже есть очищающее, правильное содержание, потому что его успех демонстрирует кризис сложившихся мейнстримных элит в американском обществе и вызов, который они получили от населения. Это вызов для демократии, для развития свободы, для развития либерализма – потенциально очень важный и продуктивный фактор для либерализма.

Трамп — вызов для демократии, для развития свободы, для развития либерализма. Источник

Татьяна Ворожейкина: Три основных тезиса. Первый касается свободы и справедливости: в реальности противоречия между этими ценностями в послевоенном  (после 1945-го) развитии Европы не было. Более того, развитие, которое было обеспечено в это семидесятилетие, включало и свободу, и справедливость, делая индивидуальную свободу основой всего движения вперед. На этой же основе после краха СССР и всего советского блока, как считалось, тоже возникнет рынок, гражданское общество и политическая демократия. Что из этого вышло на практике?

Первое: отсутствие политической реформы, реальной демократической реформы, такой, какая была проведена в Польше, или в Бразилии в их поставторитарном развитии, не создало для тех, кто нес основные издержки экономического кризиса и экономической либерализации, то есть для основной массы граждан, каналов социального и политического представительства. Демократические институты, и это правило не знает исключений, устойчивы только тогда, когда люди считают их эффективными каналами для отстаивания своих интересов. Посмотрите на Индию. Страна, в которой, казалось бы, не должны функционировать никакие институты, ни с чем не сопоставимый по сложности общественный космос, страна, которая должна была бы развалиться. Но при этом в Индии каким-то чудодейственным способом работают каналы демократического представительства. Индия остается стабильной и прогрессирующей страной на протяжении уже многих десятилетий.

Демократические институты, и это правило не знает исключений, устойчивы только тогда, когда люди считают их эффективными каналами для отстаивания своих интересов

В России реальных политических реформ проведено не было, и именно поэтому демократия и либерализм для большинства народа стали ругательными словами и пустой абстракцией. Не потому, что в России отсталый народ, а потому что к нему неподобающим образом отнеслись политики.

Второй момент, не менее важный с точки зрения либеральных перспектив. Избранный нами, Россией, способ перехода к рынку привел к отсутствию государства, как системы публичных институтов, обеспечивающих гарантии частной собственности, гарантии сделок, и, прежде всего, привел к отсутствию независимого суда. В итоге не получилось ни демократии, ни рынка. Более того, можно утверждать, что за судьбу либерализма в России несут ответственность и те, кто в начале девяностых назвал себя либералами.

И в Европе, и в России проблема заключается в дискредитации слов. Либерализм сегодня немоден. Но при этом сохраняется к счастью понятие, которое остается более или менее популярным. Это демократия. Большинство населения даже в России выступает за демократию (даже если не очень хорошо знает, о чем именно идет речь). В Европе - тем более. Отсюда - если говорить о новой программе для либералов, либералы должны говорить о демократии и делать акцент в этой части на два основных пункта своей политической программы. Не просто на права личности и роль индивидуума, а на отношения индивидуума и государства. Именно это принципиально важный вопрос для современного либерализма.

Все общества делятся на два типа — условно говоря, феодальные, где личность закрепощена, где она является фактически собственностью правящей элиты, которая может послать человека пушечным мясом на войну, где она что угодно может с ним сделать (и до сих пор это в России норма). В Европе, где господствует второй, свободный, тип общества, ситуация лучше; в ней развиваются гражданские общества, в которых сложились более сбалансированные взаимоотношения между человеком и государством. Идея абсолютного примата человека над государством является упрощением. Речь должна идти о договоре. Государство должно быть агентом, который реализует общественный и мой личный конкретный интерес. И для России, и для Европы актуально снижение роли государства. Возможно, начинать стоит с надгосударственных институтов, тех же брюссельских, которые тоже воспринимаются сегодня людьми как супергосударство.

Избранный нами, Россией, способ перехода к рынку привел к отсутствию государства, как системы публичных институтов, обеспечивающих гарантии частной собственности, гарантии сделок, и, прежде всего, привел к отсутствию независимого суда

Понятно, что мы не предлагаем перейти к анархизму, и надо думать — как все  лучше устроить на практике. Ясно одно - большая часть населения в Европе, и даже в России понимают, что государства стало слишком много. Государство должно стать инструментом для реализации общественного интереса и интереса конкретного человека, для чего его необходимо разумно ограничить.

Второе, где либералы могут впрыгнуть в актуальную демократическую повестку – тема децентрализации власти. Это также принципиальный для либералов момент. Если мы говорим о Единой Европе, там речь не идет о том, чтобы распустить Евросоюз или чтобы в нем не было больше процессов интеграции. Но реальное повышение роли местных уровней власти наблюдается во многих странах Европы. Италия стала страной регионов. Польша до прихода нынешней власти уже провела реформу по децентрализации и стала страной воеводств, гмин и так далее. Германия - страна тоже в достаточной степени децентрализованная. Либералы должны стоять за самый низовой уровень власти – за местное самоуправление, за коммуны. Что абсолютно не противоречит либерализму. Ведь если я свободный человек, то я имею право на горизонтальном уровне объединяться с такими как я, людьми, и решать вместе с ними местные проблемы. Государство не должно указывать, с кем я буду объединяться и каким образом. Принципиально важный момент для либералов состоит в том, чтобы власть спустилась как можно ниже, с передачей вниз налогов, полномочий и прочего.

А в экономическом смысле либерализм означает свободу малого бизнеса. Свободу самого мельчайшего предпринимательства. Причем это абсолютно не противоречит современной экономике двадцать первого века. Это не примитивизация экономики, а напротив, ее усложнение, мы все прекрасно это понимаем. Итак, два пункта для современных либералов: оптимизация роли государства и децентрализация власти и экономики. Вот наша либеральная повестка, интегрированная при этом в общедемократический процесс.

Андрей Нечаев: в Европейском Союзе политические трудности сводятся к двум основным моментам. Первое, когда значительная часть европейцев сказала: «нам надоела евробюрократия», в чем их можно понять. И второе: «нам не нравится процесс массовой миграции, особенно ее последняя волна, пришедшая в Европу». Оба этих вопроса надо адресовать к правящим либеральным политикам, которые пока не нашли адекватного ответа на указанные вызовы.

Применительно к России и нашим  реформам был очень короткий, только месяцев восемь, период экономической политики (1992 год), которую с большой долей условности можно назвать либеральной. Больше никогда и никакой либеральной экономической политики в чистом виде в России не было. То, что сейчас называют «либеральной политикой» и которая в основном ставится либералам в упрек, сводится к тому, что Центральный Банк России под руководством Э. Набиуллиной печатает деньги недостаточно активно. Никаких других примеров того, что у нас проводится либеральная экономическая политика, привести невозможно. Все в действительности происходит ровно наоборот. Государства все больше, налоги растут, регулирование усложняется, и прочее, и прочее. В российской внутренней политике никакого либерализма нет и в помине, здесь и доказывать ничего не надо.

Поэтому у нас, российских либералов, задачи совершенно другие. У нас задачи совсем не европейские. Нам необходимо хоть чуть-чуть, хоть какие-то крохи либерализма вернуть обратно в жизнь и вообще защитить само понятие либерализма, которое благодаря усилиям официальной пропаганды стало пугалом и для детей и для взрослых.

Дмитрий Травин: либеральные партии в чистом виде и с чисто либеральной повесткой дня никогда и нигде не доминировали, не побеждали, и в этом смысле кризиса либерализма нет. Но кризис либерализма наблюдается в другом смысле, а именно в экономической его части. В той части, которая называется free trade (свобода торговли).

В истории фритрейдерства были периоды, когда оно доминировало, и были периоды, когда государства проводили активную протекционистскую политику. В эпоху меркантилизма, в восемнадцатом веке, доминировали протекционистские начала, потом постепенно они ослабли. И с сороковых годов девятнадцатого века, с момента, когда в Англии были отменены так называемые Хлебные законы (чисто протекционистские) в Европе начало доминировать фритрейдерство. На протяжении жизни одного, может быть, двух поколений идеи фритрейдерства были чрезвычайно распространены, и какое-то время казалось, что они победили чуть ли не навсегда. Но после экономического кризиса 1873 года сначала в Германии, а после в Австро-Венгрии протекционизм вновь начал набирать силу. Германия, Австро-Венгрия, затем - фактически все страны Европы к концу 19 века стали протекционистскими -  в большей или меньшей степени.

Дольше всех на позициях защиты свободы торговли держались Англия и Бельгия, но, в общем, в том или ином виде, протекционистские начала захватили и их. Этот долгий протекционистский период длился до самого конца Второй Мировой войны. Иногда экономисты укорачивают этот период протекционизма, говорят, что доминирование протекционизма наблюдалось только между Первой и Второй мировыми войнами, но если быть точным, то началась эпоха протекционизма с экономического кризиса 1873 года и продолжалась до 1940-х годов. Это был очень долгий период.

После Второй Мировой войны в мире постепенно начали усиливаться фритрейдерские начала. Появилось Европейское Экономическое Сообщество (ЕЭС, 1957 год), произошла постепенная трансформация ГАТТ в ВТО. Последние лет тридцать фритрейдерские начала доминировали во всем мире, причем сейчас надо говорить не только о свободной торговле товарами, но и о свободном движении капиталов. Валютные ограничения стали намного меньше, миграция рабочей силы напротив увеличилась. Все эти факторы были либеральными по своей природе.

Сейчас, по-видимому, мы находимся на очередном нелиберальном переломе. Вновь начался цикл ослабления фритрейдерских начал. Это уже проявляется в деятельности Трампа в США, в Брекзите. Идеи о том, что надо ограничивать миграцию рабочей силы, ограничивать свободный переток капитала в страны с дешевой рабочей силой, -- довольно широко распространены во всем мире. Скорее всего, и в Европе такие тенденции в ближайшие годы будут только усиливаться. Особенно если на выборах будут побеждать те политики, которые раньше не побеждали (Марин ле Пен или ей подобные).

Россия, конечно, особый мир. Здесь свои проблемы. Но, случайно или нет, в России два с половиной года назад были приняты жесткие продуктовые санкции против Европы и Северной Америки. Это тоже явно антифритрейдерские меры.

С чем же связаны столь крутые повороты политики на протяжение длительного исторического развития Европы? Тезис состоит в том, что они далеко не случайны. Не просто приходят к власти политики с новыми мозгами, с новым сознанием. Изменения политики практически всегда являют собой отклик на объективно меняющиеся условия. Меркантилизм стал погибать, потому что свободная торговля, свободная экономика, в основном на английском примере, показали, что так развиваться лучше, так развиваться быстрее, чем в условиях меркантилизма. А поворот 1873 года был связан с тем, что либералы не смогли своей фритрейдерской политикой удержать Европу от крупного экономического кризиса, что вызвало широкое разочарование масс. На это наложились определенные политические манипуляции, и в совокупности это привело к протекционистскому повороту.

И позднее всегда были объективные причины, почему фритрейдерство то усиливалось, то ослабевало. В наши дни основная причина антилиберального поворота состоит в том, что глобализация, активно идущая в последние десятилетия, сформировала очень серьезные новые группы интересов в развитых странах мира, включая группы интересов, проигрывающих от глобализации. И они начали высказываться. Эти группы интересов принялись активно искать политиков, которые, как им представляется, выражают их интересы. Действительно ли они выражают интересы проигравших от глобализации — большой вопрос. Речь идет даже не об экономике, а скорее о политике, когда людям искренне кажется, что Дональд Трамп с его предвыборной риторикой выражает интересы тех, кто от глобализации проигрывает.

В ближайшей перспективе эти новые и большие группы интересов проигрывающих от глобализации будут порождать своеобразные антилиберальные коалиции в экономике и политике, и выдвигать вперед тех политиков, которые на этом будут играть.

Что либералам следует делать в такой ситуации? Мы ничего не придумаем, чтобы либералы могли вдруг победить со своими пуристскими либеральными ценностями. Конечно, полезно создавать картину мира, привлекательную для общества, обновлять риторику, но возможности либералов в этой части ограничены. Мы можем собирать электорат лишь до определенной границы.

Какой же тогда выход для либералов? Искать союзников. Мы должны четко понять, какие политические силы являются нашими союзниками в борьбе с протекционизмом. Иногда, может быть, это те политические силы, которых еще вчера либералы могли рассматривать как своих противников Возможно, настало время искать компромиссов с социал-демократией, потому что протекционизм будет общим противником и для тех, кто отстаивает либеральные ценности, и для тех, кто отстаивает ценности социал-демократические.

Красен Станчев: но не является ли описанный поворот к протекционизму сам по себе новым мифом? Если посмотреть на статистику то можно увидеть, что в последние десять лет таможенные тарифы в мире упали в среднем в десять раз. Второе. Далеко не является фактом и пресловутый рост брюссельской бюрократии. Как раз наоборот! Если, скажем, пятнадцать лет тому назад европейские квазиналоги (разнообразные сборы в бюджет ЕС) были 535 миллиардов евро, то сейчас они составляют около 400 миллиардов. Идет их сокращение. Все в совокупности расходы Европейского Союза – на все его многочисленные программы и политики - составляют лишь около 1% ВВП ЕС! Только один процент, который к тому же никогда не возрастал.

То, что действительно изменилось, - это источники европейских квазиналогов. Десять лет тому назад 80% законов инициировалось и принималось с подачи Европейской Комиссии в Брюсселе. Сейчас соотношение изменилось Теперь это 50 на 50 — т.е половина европейского законодательства принимается на национальном уровне. Решают сами страны. А не брюссельская бюрократия. При этом на европейском уровне европейская бюрократия защищает свободу торговли, а на национальном уровне видны противоположные тенденции к протекционизму. Протекционизм пока не победил. И не победит. Все эти усилия по защите национальных рынков будут разрушены такими новыми технологическими структурами как китайская «Али-баба». Государства предпринимают последние попытки защитить свои местные рынки, но все это будет разрушено. Новые технологии все это опрокинут и очень быстро.

По поводу Китая. Китай очень хорошо объяснять с точки зрения теории общественного выбора. В Китае бандитов очень мало. Компартия - в ней сто тысяч тех, кто все решает, кто есть власть и друзья этой власти. Для остальных в Китае — обеспечивается полная свобода. В том числе в Китае почти нет социального государства. Народ занят тем, что зарабатывает себе на жизнь и обеспечивает старость. Поэтому у них стабильный режим и быстрый экономический рост.

Александр Куряев, экономист, публицист: вернемся к вопросу о возможности и необходимости переизобретения либерализма. Мы говорили в основном про либеральные ценности, про трансляцию ценностей в общество, пропитывание либеральными ценностями потенциальной элиты. Евгений Ясин говорил о выборе между разными ценностями, в результате которого человек становится либералом или социалистом. Непонятным осталось, как либералам говорить с людьми, придерживающимися других ценностей.

Их можно игнорировать и говорить только с креативными, самостоятельными и самодостаточными. Но хотелось бы обратить внимание на альтернативное обоснование либерализма, которое встречается только у одного автора — Людвига Мизеса. Который в 1927 году написал классическую книгу «Либерализм». Его интерпретация либерализма вообще не основывается на ценностях. Она основывается на рациональном обосновании самого либерализма и либеральных ценностей. Он начинает с тезиса о том, что, в конечном счете, либерализм не подразумевает ничего, кроме повышения материального благополучия людей. Это политическая доктрина, применяющая выводы социальных наук к тому, чтобы приспособить общество для достижения названной выше цели. И содержательно в его изложении и в этой книге, и фрагментарно во всем собрании сочинений Мизеса, либеральная доктрина представляет собой обоснование общественных институтов, требующихся для повышения материального благополучия граждан каждого данного общества.

Только здесь и только в этом контексте у него в анализе либерализма появляются основные права, частная собственность, государство, демократия - не как ценности, а как средство (инструмент) достижения главной цели — материального благосостояния. Почему выбрана именно эта цель как главная? Потому что, по мнению Мизеса, подавляющее большинство людей на Земле желает, в первую очередь, улучшить свое материальное благополучие. И, во-вторых, материальное благополучие создает основу для достижения всех так называемых высших (или терминальных) ценностей. В заключение хотелось бы обратить внимание на то, что Мизес в своем учении о либерализме объединил все социальные науки в единую систему обществоведения, единственную существующую сегодня, и впервые в истории человеческой мысли. У Мизеса либерализм вернулся к статусу рациональной социальной философии, а не ценностной политической философии.

Екатерина Шульман обобщила некоторые итоги дискуссии о современных вызовах либеральной демократии и современному либерализму. Во-первых, если мы, либералы,  хотим говорить о чем-то, что по настоящему заинтересует слушателя и читателя, мы должны говорить о будущем. Не искать виноватых в прошлом, даже не говорить слишком много о сегодняшнем дне, о том, как мы дошли до такой жизни, есть ли у нас кризис или нет, а размышлять прежде всего о будущем. О месте либеральных идей, либеральных принципов и основанных на них процедур и институтов в завтрашнем дне. Это тот ракурс, который позволит нам уйти и от терминологических споров, и от поиска виноватых, во что дискуссия имеет свойство порой скатываться.

Второе. Дискуссия показала, что многие понятия и представления, которыми мы оперируем – принадлежат в большой мере к области мифологии и информационных войн. Много раз за время нашего обсуждения возникали такого рода противоречия. Например, что мигранты якобы отобрали у всех рабочие места, а сами не работают, живут на пособия, не подтверждается фактами. То, что исламское население якобы вытесняет христианское население в Европе и России, тоже не подтверждается фактами. То, что Китай во всем обогнал Европу, а европейский мир находится в кризисе и лишается своего места мирового лидера, тоже неправда. Очень многое из тех вещей, о которых мы говорим как о чем-то само собой разумеющемся, в том числе, и кризис либеральной демократии, - возможно лишь популярные, но недостоверные информационные мемы. Из этого не следует, что обо всем этом не следует говорить, что надо разойтись, заявив, что у либералов в Европе и в России все отлично. Но в новом информационном обществе реальность все больше образуется информационным пространством, и мы должны иметь с этим дело. Для себя полезно помнить, что многие из тех вещей, о которых мы упоминали как о чем-то само собой разумеющихся, на самом деле неправда или полуправда.

Тот либеральный консенсус, о котором мы много говорили, или, говоря языком противников либерализма, т.н. «либеральный террор», который якобы не дает никакому альтернативному мнению высказаться, во многом не либеральный консенсус, а социалистический. Многие из представлений, которые являются сейчас общеобязательными и возражать против которых не принято, в том числе весь дискурс, связанный с меньшинствами, или с тем, что называлось здесь государством всеобщего благополучия, даже с правами человека, это все по сути своей политическая левизна, которая стала в наши дни мейнстримом, в дозах больших, чем люди готовы проглотить.

Значительная часть общественных реакций, которые воспринимаются как антилиберальные, на самом деле является антисоциалистическими, антилевыми. Следует ли из этого, что, желая вернуть политическому либерализму его место в электоральной системе, мы должны отбросить левый дискурс, и сделаться, так сказать, завзятыми тэтчеристами, то есть пойти путем Трампа?

В этом есть свой соблазн. Соблазн резкой политической позиции: «Долой паразитов! — давайте будем защищать права лишь самозанятых, креативных и законопослушных». Но в этом есть и свои риски, потому что социалистическое, левое, предложение возникло не на пустом месте, а в ответ на запрос народов на «государство всеобщего благополучия». И в ответ на действительное повышение уровня благосостояния, которое принесли послевоенные годы. Эта развилка для либералов довольно рискованная.

Как и другая, вторая: наоборот, принять в либеральное движение все эти социалистические понятия и социалистические ценности и говорить о том, что мы, либералы, защищаем меньшинства от диктата большинства, защищаем слабого человека от сильного государства, защищаем свободу от диктата.

Исход этих дискуссий и этого принципиального выбора для либералов далеко не ясен.

Татьяна Ворожейкина завершила дискуссию конкретным примером. Москвичи сейчас имеют дело с решением московского правительства о массовом сносе старых, т.н. «хрущевских», пятиэтажек. Речь идет о судьбе частной собственности полутора миллионов людей. Это не вопрос справедливости, социализма и либерализма. Это совершенно центральный либеральный вопрос – о защите права частной собственности. Московское правительство объявило, что Конституцию, в которой определено, что никто не может быть лишен своей собственности, оно в ходе программы «реновации» фактически соблюдать не будет. Оно не может и не собирается людям компенсировать все их потери, поэтому просто заставит людей переехать туда, куда государство посчитает нужным. Если российские либералы стремятся получить массовую базу поддержки, им следует встать на защиту прав собственности москвичей.


Рекомендуем также познакомиться с другими материалами о либерализме на нашем сайте