Владимир Познер: «Американцы напоминают нас гораздо сильнее, чем можно было ожидать»

В конце декабря в рамках проекта «С Европейской точки зрения» прошло открытое интервью с Владимиром Познером. С журналистом и телеведущим пообщался член Экспертной группы «Европейский диалог» Евгений Гонтмахер. Расшифровку их беседы мы уже публиковали, а сейчас приводим вторую часть разговора — ответы на вопросы из зала: о диалоге между Россией и Западом, о современном состоянии российских и американских СМИ, о том, как меняется память о войне, и о том, что такое гениальность

Хочется, чтобы Россия и Запад попытались услышать друг друга, чтобы информационное поле было не полем брани, а открытой платформой для конструктивного диалога. Как этого добиться? Может быть, здесь нужно делать ставку на молодежь? В свое время десятилетняя американская школьница Саманта Смит написала письмо Андропову. Среди нашей молодежи тоже наверняка есть люди, которые осознают собственную ответственность за будущее.

Я очень хорошо помню историю Саманты Смит — довольно трагичную. Девочка десяти лет действительно написала письмо Андропову. Заметьте, кстати: больше никто не писал писем — ни французы, ни итальянцы, ни норвежцы. Тут дело в характерной для многих американцев некоторой наивности, сдобренной большой внутренней свободой. Письмо Саманты тут же использовала советская пропаганда, и эта девочка вдруг стала фигурой мирового масштаба.

Можем ли мы прорваться друг к другу? Я считаю, было бы очень важно устроить телемост, и не один, — с теми же Соединенными Штатами или с Великобританией, с рядовыми людьми. И, как ни странно, руководство Первого канала это поддерживает, а вот найти партнера в США не удается. То есть в данном случае мы лучше готовы к такому диалогу, чем они. Это любопытно, если вдуматься.

Об Америке я рассуждаю не просто как о важной, интересной и, может быть, опасной стране — я рассуждаю о ней как о своей родной стране, я там вырос. И вот что поразительно в сегодняшней Америке: все главные телеканалы — АВС, СВS, NВС и в меньшей степени CNN и Fox — говорят о России одно и то же. Как наши федеральные каналы говорят одно и то же об Америке. То есть американцы напоминают нас гораздо сильнее, чем можно было бы ожидать.

Когда-то все эти каналы были независимыми, но постепенно каналы стали приобретаться более крупными компаниями, а те еще более крупными, а те совсем крупными, и теперь каналы стали частью огромных конгломератов. А у этих конгломератов совсем другие представления о том, чем должно заниматься телевидение, — и речь не только о заработке, но и об определенной политике. Здесь много параллелей с советским телевидением, и это поразительно для такой страны, как Америка, чья журналистика мне всегда очень нравилась.

Вы говорили, что если социальная ответственность компаний состоит в том, чтобы давать обществу сверх того, что они должны, то ответственность СМИ хотя бы в том, чтобы освещать реальные действия компаний и социальных партнерств. Как сейчас доносить такие темы до аудитории — чтобы люди знали, что компании делают много полезного и интересного, что социальные партнерства развиваются, что технологии меняют жизнь и решают социальные проблемы?

Что касается СМИ — говоря о СМИ, я не имею в виду YouTube, потому что с моей точки зрения это не профессиональная деятельность, — сегодня в нашей стране они в большинстве своем либо напрямую, либо опосредованно контролируются властью — федеральной или местной. СМИ выполняют определенные задания, которые получают от власти, и поэтому работают так, как работают. А так как главный вопрос сегодня, если упростить, — «ты за Путина или против?», то они за Путина, или за губернатора, или за мэра, и их подавляющее большинство. Есть и те, кто против, как, например, «Новая газета» или в определенной степени «Ведомости». Но ведь это тоже не журналистика, потому что журналистика — она не за и не против. Она за то, чтобы дать людям как можно более полную и объективную информацию. Такой журналистики у нас нет. Оппозиционная журналистика — это пропаганда, только с другим знаком, и больше ничего. На сегодняшний день у нас, на мой взгляд, с любыми СМИ сложилась очень непривлекательная ситуация. Есть люди, которые работают на этом поле и рискуют, но они все равно занимаются не журналистикой. Они занимаются борьбой, а это совсем другая работа.

У нас очень большая страна. Например, Мурманская область и Республика Чечня — это два абсолютно разных региона. Жители Мурманской области похожи по менталитету на скандинавов, жители Северного Кавказа — на итальянцев или испанцев. Как можно говорить о европейском развитии России, когда ее населяет столько людей с разными менталитетами?

Я не знаю, насколько у вас есть право рассуждать о менталитете людей, живущих в Мурманске или на Северном Кавказе. Но если вы думаете, что менталитет чеченца похож на менталитет испанца, то вы заблуждаетесь. Есть некоторые общие европейские представления о том, как человек должен жить, идущие еще от Библии; они широко распространены в европейской литературе. И вне зависимости от того, где именно живут люди, они разделяют эти представления. Скажем, португалец сильно отличается от шведа, но кое в чем они сходятся. Я не вижу, почему жители Мурманска или Махачкалы не могут разделять эти же взгляды. У них будет разный быт, разное отношение, скажем, к женщине, — но принципиально важные вещи останутся общими для всех.

9 мая в нынешней России празднуется с пугающим размахом. И одно из его проявлений — наклейки на машинах с надписью «Если надо — повторим». Вы приехали в Советский Союз накануне смерти Сталина, примерно в 1952 году. Как менялась память о войне на протяжении вашей жизни в СССР и в современной России? И как получилось, что мы пришли к этому «Если надо – повторим»?

Для меня это «Можем повторить» — проявление комплекса неполноценности: вот вы нас время жучите, говорите нам, что у нас все не то и не так, ну так вот и имейте в виду. Это, естественно, не значит, что человек хочет войны, — это обида. И, конечно, следует публично заявлять, что это недопустимо. Что значит «Можем повторить»? Сделать так, чтобы на нашей земле еще четыре года шла война, чтобы мы потеряли еще 27 миллионов (это только официально) и получили десятки миллионов калек? Что повторить? Человек должен осознавать, что он говорит и делает. Но такая реакция мне совершенно понятна.

Теперь об отношении к войне. Оно у человека, который жил в военное время или вскоре после войны, конечно, не такое, как у человека, который видел ее только в кино. И если все время подчеркивать только позитив, постепенно возникнет ощущение, что война — это вообще «лафа». Тогда и отношение к ней другое — мы победители, и все нам удалось. Невероятный трагизм и страдания как бы отступают. На мой взгляд, причиной тому нынешняя идеология, хотя, может быть, «идеология» — слишком громкое слово. Это определенная система взглядов, которая продвигается сверху: «Не надо говорить о плохом! Давайте о позитивном!» Отсюда и берется отношение к войне, которое сегодня многие разделяют. Я очень хорошо помню, что лет 30 назад мы страшно боялись ядерной войны, понимая, что это конец света. А сейчас не боимся. Это тоже результат определенной политики: мы не говорим о том, какой может быть Третья мировая, а ведь она будет последней мировой войной. К сожалению, хоть мы все и считаем себя независимыми, на самом деле мы жертвы средств массовой информации, которые определенным образом управляются. Многие, кто сейчас называет себя журналистами, будут гореть в аду — это я вам как атеист говорю.

Любите ли вы Новый год и что у вас будет на столе?

Я крещеный католик; крестили меня не где-нибудь, а в Соборе Парижской Богоматери — я родился во Франции. Так что елка и подарки у меня с детства ассоциируются с Рождеством. Причем религиозная сторона праздника в нашей семье никогда особо не подчеркивалась. Но я помню сам праздник, сверкающую, светящуюся елку, а главное — что утром 25 декабря мне не разрешали вставать раньше семи утра, а в семь утра можно было бежать к елке и искать там подарки. В детстве это был лучший день; Новый год возник для меня позже. Но для меня это тоже замечательный праздник. Я только потом, приехав в Советский Союз, узнал, что существует Старый Новый год. Вообще, скажу вам откровенно: то, что Русская православная церковь всегда жила по юлианскому календарю, а не по григорианскому, по которому живут все остальные, и то, что этот календарь отстает уже на 13 дней, для меня в каком-то смысле показательно. Думаю, если бы РПЦ вдруг объявила, что переходит на григорианский календарь, это был бы знак чего-то очень важного.

Почему в российском медийном пространстве так мало людей вашего масштаба? Я имею в виду не только журналистов, но и деятелей культуры: художников, режиссеров. И второй вопрос — зачем вам самому все, что вы делаете? Ваша энергия восхищает, но ведь у вас уходит столько сил!

Второй вопрос очень простой: я делаю то, что хочу и от чего получаю удовольствие. В какой-то степени я рассматриваю это как долг, но в этом нет никакого принуждения. Мне представилась такая возможность, и это большое везение.

Что касается первой части вашего вопроса: вчера я был в Тбилиси и брал интервью у Резо Габриадзе для своей программы «Познер». Я в жизни брал очень много интервью у выдающихся, блестящих, ярких людей. Но вчера я осознал, что брал интервью у гения. Мне никогда раньше не приходилось общаться с человеком, про которого я действительно понимал: да, он гений. Для меня гений — это человек, который видит мир по-другому.

Если позволите, я расскажу небольшую историю. Когда мне было лет семь, я пристал к отцу с расспросами о том, что такое гений. Он мне ответил: «Я попробую тебе рассказать. Знаешь, в XVII веке в Германии жил мальчик по фамилии Гаусс. В шесть лет он пошел в школу, а в классе было 40 человек и один учитель на все предметы, которому с учениками было ужасно скучно. Однажды в руки к учителю попала интересная книга, и он стал думать, чем бы занять этих детей, чтобы немного почитать. Он сказал:

— Дети, я прошу вас сложить все цифры от 1 до 100: 1+2+3+4 и так далее.

Учитель подумал, что это надолго их займет, и сел читать. Но буквально через две минуты он увидел, что маленький Гаусс тянет руку. Учитель спросил:

— Тебе в туалет?

Маленький Гаусс ответил:

— Нет, господин учитель, у меня есть ответ.

Поскольку учитель сам не знал ответ, он спросил:

— Ну, и что у тебя получилось?

— 5050!

— А как это у тебя получилось?

— Это очень просто, господин учитель. Представьте эти цифры не в виде столбика, а в виде линии. 1 и 100 будет сколько?

— 101.

— 2 и 99 будет сколько?

— 101.

— 3 и 98 будет сколько?

— 101.

— Значит, получается 50 пар по 101 — всего 5050.

Тогда учитель понял, что он имеет дело с гением».

В чем гениальность Гаусса? Он увидел все иначе. Все видели столбик, а он ухватил совсем другую закономерность. А почему гениев так мало? Столько уж создала природа. Я совершенно не отношу себя к этой категории, поверьте. Бывают эпохи, когда возникает целая плеяда крупных творцов или политических деятелей, — скажем, золотой век русской литературы. Почему так? Никто не знает, но это происходит. Сейчас в этом смысле довольно глухо, и не только у нас. Где, где эти люди? Что, Меркель — это образец крупного политического деятеля? Ну, на фоне остальных — конечно. Но это же беда! Трамп, что ли?

Вы говорили о том, что нынешнее положение РФ плачевно, потому что у власти стоят люди, головой оставшиеся в прошлом. И вы же сказали, что нам надо подождать смены поколения. Чьего поколения? Выборщиков или власти?

Я говорю о смене поколений вообще. Другие люди во власти, другие люди голосуют, другие люди ходят в кино, другие люди пишут книги — другие! И не то что нам надо подождать — мы никуда не денемся. Это неизбежно произойдет, и тогда только, с моей точки зрения, в России начнутся по-настоящему глубокие и очень важные изменения. И исчезнет то, что меня так задевает, — странное ощущение, что мы одновременно и лучше, и хуже всех. Это поразительное сочетание, которое я больше нигде не встречал.


На нашем айте также познакомиться с полной видеоверсией открытого интервью с Владимиром Познером, а в социальных сетях - с фотоотчетом о прошедшей встрече