Россия: имперский синдром — альтернатива гражданской нации

Экспертная группа «Европейский диалог» готовит к публикации книгу о либерализме и идее свободы в XXI веке. Ведущие экономисты, политологи и социологи на протяжении года обсуждали процессы, происходящие в либеральных государствах сегодня и вызовы, с которыми они столкнулись. В рамках цикла из четырех материалов мы публикуем очередную главу будущей книги

Российские эксперты высказывают две крайние позиции по вопросу о том, существует ли гражданская нация в России. Одна состоит в том, что российская гражданская нация уже есть. Это официальная позиция российской власти, а главный защитник данной концепции, академик В. Тишков утверждает, что это нация существовала и раньше, как в Российской империи, так и в СССР, просто под другими названиями[1]. Другая позиция заключается в том, что нет нации в России и у нее другой тип государственного устройства — она всегда была и остается империей.

«УЖЕ НЕ ИМПЕРИЯ»

На наш взгляд, с момента принятия Конституции 1993 года можно говорить о появлении в России первых формально-юридических признаков государства-нации. Конституционная модель России признает принцип народного суверенитета («Носителем суверенитета и единственным источником власти в Российской Федерации является ее многонациональный народ», ст. 3, п. 1 Конституции) и правового государства (универсальное юридическое равенство российских граждан на всей территории, ст. 5, п. 2). Эта конституция, в отличие от всех предыдущих, не только предполагает равенство прав граждан России, но и содержит процедуры избрания властей федерации и ее субъектов на основе референдума и свободных выборов. Конституционный статус России как федеративного государства-нации не позволяет делать безапелляционные заявления о том, что Россия в принципе не может быть нацией. Вместе с тем, в реальной эволюции российской нации наблюдается не только формирование предпосылок ее становления, но и противоположные процессы.

«ЕЩЕ НЕ НАЦИЯ»

В России сохраняются и даже укрепляются признаки «имперского синдрома»[2]. Россия — составное государство, унаследовавшее от имперской системы прошлых столетий «имперское тело», то есть многочисленные ареалы компактного расселения ранее колонизированных этнических сообществ, обладающих собственными традиционными культурами. Пока горизонтальные гражданские формы связи слабы, воспроизводится «имперская ситуация» параллельного и разобщенного функционирования таких общностей, связанных только через подчинение общему центру. При этом договорные отношения, взаимные обязательства между центром и регионами, характерные для национальных государств федеративного типа, формировались в России в 1990-е годы, а в 2000-е стали слабеть, уступая место возрождавшейся, точнее, целенаправленно возрождаемой имперской иерархии. В ее рамках центральная власть может произвольно и в одностороннем порядке менять «правила игры»: вводить не предусмотренные Конституцией управленческие институты (федеральные округа); разрешать или запрещать выборы глав регионов и мэров городов; по своему усмотрению денонсировать договора о распределении полномочий между центральной властью и властями субъектов федерации.

На упомянутом семинаре 5 июня 2017 года В. Рыжков задал вопрос о том, не является ли доказательством сформированности гражданской нации в России социологические опросы об идентичности россиян. Их результаты таковы: на первом месте всегда ответ: «Мы — граждане России». Потом уже, на втором, на третьем месте «я — татарин», «я — башкир», «я — житель Тюмени». На наш взгляд, эти опросы свидетельствуют лишь о преобладании этатистского (государственнического) сознания над этническим и локально-региональным. Опрошенные подчеркивают свою связь со страной, а не с отдельными местностями или с этническими общностями, но это еще вовсе не признак проявления активистской гражданской культуры и гражданской нации.

Исследования Левада-Центра (2006-2015) показывают, что важнейший признак гражданской нации — гражданская субъектность, реализация принципа народного суверенитета — не укрепляется в России, а стремление формальных граждан России участвовать в политической жизни и влиять на нее даже падает по сравнению с 1990-ми годами. Более 2/3 опрошенных (от 67 до 87% в разные годы) устойчиво отмечают, что они «не оказывают какого-либо влияния на политическую и экономическую жизнь в стране или регионе». Доля заинтересованных в участии в общественных делах снизилась почти втрое — с 37 (1999) до 13% (2015). Более половины опрошенных вообще избегают вступать в какой-либо контакт с властью[3]. Люди во многом живут «гаражной экономикой», своим «огородом» и в массе своей не противятся коррупции. В России наблюдается процесс, описанный Э. Фроммом («Бегство от свободы»): атомизированный человек, теряя горизонтальные, гражданские связи, все больше стремится прислониться к сильной личности, к вождю.

Русские, в том числе и родившиеся в СССР, прекрасно доказывают свою способность к гражданской активности и демонстрируют способности к освоению либерально-демократических норм в странах, где такие нормы не подавляются властями / Г. Мясоедов. «Земство обедает». Источник

Важно подчеркнуть, что этот регресс никак не связан с какими-то особенностями русских как этнического большинства страны. Те же русские, в том числе и родившиеся в СССР, прекрасно доказывают свою способность к гражданской активности и демонстрируют способности к освоению либерально-демократических норм в странах, где такие нормы не подавляются властями. В России же государство все больше овладевает обществом, поэтому участие граждан в общественной и политической жизни слабеет. Вместо поощрения гражданской активности и других предпосылок, позволивших бы нации реализовать себя, российские власти выстраивают декоративный фасад «единства», «духовных скреп» и «межнационального согласия», призванный скрыть фактическую профанацию проекта гражданской нации. Совокупность политических инструментов, используемых властями, вводит историческое сознание россиян в состояние летаргии. В нем ныне отсутствует не только национальное согласие относительно ключевых периодов и событий прошлого страны, но и их моральная оценка[4]; а потому массовое сознание в высокой степени поддается манипуляциям, в том числе относительно политики власти по созданию «удобного» прошлого за счет скрещивания советских и монархических символов, например, сооружения все новых памятников как Сталину, так и царям — Николаю II, Александру III и даже такой абсолютно одиозной фигуре в российской истории, как Ивану Грозному.

Осознавая популярность традиционалистских представлений в России, первые лица государства подчеркивают свою связь с «народностью» по технологии, предложенной еще графом Уваровым / Портрет Сергея Семеновича Уварова работы В. А. Голике, 1833. Источник

Возрождается связь имперской иерархии с религиозной, прежде всего с иерархией Русской православной церкви. Осознавая популярность традиционалистских представлений в России, первые лица государства подчеркивают свою связь с «народностью» по технологии, предложенной еще графом Уваровым: «Православие, самодержавие, народность». Владимир Путин и Дмитрий Медведев постоянно демонстрируют свою православную идентичность, не особо заботясь о защите светского характера государства. В России принят закон «о защите чувств верующих», но никто не защищает чувства атеистов. Между тем, в стране с преобладанием этатистского сознания государственная поддержка клерикализма ведет к росту различных форм религиозного фундаментализма. Недавно появилась радикальная православная партия «Христианское государство», во многом подражающее запрещенному в России движению «Исламское государство». Воспроизводятся и специфические нормы имперского, милитаристского языка в официальном дискурсе. В наибольшей мере поражают беспрецедентно частые и радикальные перепады в отношении российских властей к идее нации и, особенно, к национализму — «от любви до ненависти и обратно». Например, в сентябре 2003 года президент В. Путин заявил, что «шовинизм и национализм — самое вредное дело»[5], а в 2014 году определял себя как «самого большого националиста в России».[6] Подобно тому, как российская дипломатия заново освоила агрессивный язык, напичканный пропагандистскими штампами времен холодной войны, в России к настоящему моменту вызрел и новый-старый дискурс «национальной политики». Изменились лишь лозунги и этикетки: «дружба народов» превратилась в «русский мир» с особым «культурным кодом».

Введенная указом Президента в 2012 году Стратегия национальной политики способствует «бронзовению» такого дискурса. По сути, ее главная функция — придание имперской концепции «официальной народности» нового официального статуса. При этом ныне российская властная иерархия, навязывающая единомыслие и превращающая членов общества в послушные распыленные атомы-песчинки, возрождается с опорой не столько на советскую, левую идеологию, сколько на правую — имперско-шовинистическую и православно-фундаменталистскую.

Однако, чем больше воспроизводится архаичная имперская ситуация, тем актуальнее вопрос: не приводит ли такая практика к долговременным проблемам и растущим дисфункциям в социально-экономической и политической системе?

«КРИЗИС ПОСТИМПЕРСКОГО ПОРЯДКА»

На наш взгляд, российское общество переживает, но пока не осознает, кризисное состояние своей постимперской ситуации. Этот кризис развивается медленно и неравномерно, но неуклонно, и связан он со столкновением унаследованногого «имперского тела» и «имперского порядка» с новыми социльными, экономическими и политическими условиями. Казалось бы, менее всего проявления этого кризиса можно ожидать в сфере федеративных отношений. Ныне Кремль упраляеть регионами примерно так, как русские цари управляли провинциями. При этом управление федерацией все больше архаизируется, и сейчас назначение главы российской республики напоминают принцип передачи власти над «сатрапиями» местному правителю-вассалу. Положение Бухарского эмирата в Российской империи в некоторых деталях поразительно напоминает ситуацию с отдельными республиками в составе РФ. С 1868 года правителями Бухары стали эмир Музаффар, объявивший за некоторое время до того газават (священную войну) России, и его наследники. Точно так же в 2000 году (сначала как глава временной администрации, а затем как президент) лидером Чечни стал Ахмат Кадыров, ранее (в 1995 году) объявивший газават России, и его наследник Рамзан Кадыров, участвовавший в этой священной войне. Все похоже, но только ныне неравные статусы территорий вступают в противоречие с конституционной нормой о равноправии субъектов Федерации, и при случае этим могут воспользоваться силы, недовольные неравенством в распределении средств из единого государственного бюджета. Это неравенство и сегодня все болезненнее воспринимается как элитой, так и населением соседних территорий в условиях куда более единого, чем в империи Романовых, информационного и политического пространства России. И тот факт, что правитель Чечни не подчиняется решениям не только министра образования, но и Верховного суда РФ, не остается незамеченным и сильнейшим образом подрывает общероссийское доверие к государственным институтам[7].

Изменилась и демографическая ситуация со времен Российской империи и СССР. Тогда численность русского населения в колонизированных районах росла, а сейчас она сокращается практически повсеместно в республиках. И эта ситуация порождает множество конфликтов. Например, именно в последние годы конфликтность все чаще проявлется в вопрсах национальных языков республик Российской Федерации. На их изучении в государственных школах настаевает местная элита, и закон на ее стороне, но этой практике сопротивляется русское население, особенно там, где оно пока составляет относительное большинство, которое быстро сокращается.

Больше всего воспроизводству традиционной имперской ситуации препятствует такое новое обстоятельство, как радикально возросшая в постсоветские годы социальная и территориальная мобильность населения. В эпоху классических империй народы, как колонизированные, так и жители метрополии, веками сохраняли свои особые уклады, поскольку б?льшая часть населения рождалась и умирала в границах своих этнических территорий. По переписи 1926 года, даже после пертурбаций гражданской войны, только 25% населения СССР жили за пределами мест, где они родились, тогда как по данным последней российской переписи 2010 года таких было уже более половины (53,8%)[8]. Террриторальная мобильность в Российской Федерации иная, чем была в СССР. И масштаб, и структура миграционных потоков изменились как за счет прироста «вынужденной миграции» из зон постсоветских конфликтов, так и за счет свободной миграции, когда люди сами выбирают себе место жительства. В Совестокм Союзе свободные премещения сдерживались государственным регулированием перемещения населения, институтом прописки, дефицитом жилья и отсутствием собственности на него. Так или иначе, по словам Ж. Зайончковской, после распада СССР свободное миграции в пределах России, а также отток людей из страны и особенно приток в нее из бывших постсоветских республик существенно возросли и стали более разнообразными по сравнению, например, с 1980-мы годами[9]. Россия получила «беспрецедентно высокий миграционный прирост. В расчете на год он был в 2 с лишним раза больше, чем в 80-е годы»[10].

В сложившихая условиях миграции из бывших инокультурных окраин в бывший имперский центр создают условия для широкого распространения расизма и ксенофобии, которые становятся частью компенсаторного, «оборонительного» сознания населения экс-метрополии, переживающего распад имперского пространства.

В 2011-2013 годах по городам России прокатилась серия столкновений местных жителей с мигрантами. Вначале беспорядки затронули, в основном, небольшие города и поселки (Сагра, Демьяново, Пугачев и др.), а в 2013 году они перекинулись на крупнейшие города и их агломерации — Бирюлево в Москве, рынок «Апраксин двор» в Санкт-Петербурге. При этом ксенофобия достигла максимума за все время социологических наблюдений в этих городах в постсоветскую эпоху[11]. В 2014-2015 годах ситуация вновь изменилась — ксенофобия по отношению к мигрантам из Средней Азии и Кавказа снизилась, внимание общества было переключено на события в Крыму и на Донбассе. Однако значительный потенциал ксенофобии по отношению к выходцам с Северного Кавказа и из стран Центральной Азии сохраняется. За тем фактом, что колониальные завоевания этих территорий в прошлом были наиболее продолжительными, кровавыми и дорогостоящими, очевидно, скрывается нечто большее, чем просто ирония истории.

Значительный потенциал ксенофобии по отношению к выходцам с Северного Кавказа и из стран Центральной Азии сохраняется. За тем фактом, что колониальные завоевания этих территорий в прошлом были наиболее продолжительными, кровавыми и дорогостоящими, очевидно, скрывается нечто большее, чем просто ирония истории / В. Верещагин. «Парламентеры». Источник

В России постимперский синдром ощущается гораздо более остро, чем во многих других странах с имперской историей. Конечно, после распада СССР и Чеченской войны на данный момент прошло существенно меньше времени, чем после завершения французской войны в Алжире (1962) или отмены расовой сегрегации в США (1965). Однако более существенно то обстоятельство, что с тех пор Россия существенно не продвинулась в сторону политической и правовой модернизации. Если в развитых странах с колониальным наследием ему было противопоставлено укрепление гражданских связей и защита прав меньшинств, то в России, по сути, лишь нечто вроде реинкарнации советского дискурса о «дружбе народов». В этих условиях характерно, что массовые волнения, вспыхивающие в российских городах на этнической почве, проявляются как выражение недовольства со стороны представителей этнического большинства, которое направляет его на меньшинства. Участники этнических бунтов в России, в отличие от относительно сходных городских столкновений в тех же Франции или США, не обращаются напрямую к государственным органам (полиции, судам) с требованиями, чтобы те добросовестно исполняли предписанные законом функции. Напротив, толпа требует вершить «правосудие» самостоятельно и наказать виновников того или иного конкретного происшествия, послужившего катализатором волнений. Будучи отчужденными от институтов власти, от государства, протестующие действуют в логике своей отчужденности, не пытаясь ее преодолеть. Люди не верят в саму возможность повлиять на ситуацию на местном уровне и в масштабах страны. В такой ситуации бунт, вспышка массового недовольства, приобретающая черты этнорасового насилия, является проявлением слабости реальных социальных связей, низкого доверия и отсутствия политической культуры участия.

Важнейшим следствием нереализованности проекта гражданской нации как раз и является слабеющее доверие к общественным институтам и к другим членам сообщества, осознанная и активная солидарность в котором подменяется пассивной лояльностью правителю и высшему начальству. Сохранение нынешнего эклектического монстра — уже не империи, но еще не нации — представляет собой нарастающую проблему. Накапливается все больше доказательств того, что Россия уже не может жить так, как жила в эпоху классических империй. И дело не только в том, что внешний мир ей этого не позволяет; ее внутреннее устройство включает в себя обширные пространства, занятые новыми институтами, прежде всего экономическими, которые буквально задыхаются в условиях низкого общественного доверия, подавляемого авторитарным государством.

Ближе с  теориями гражданской нации вы можете познакомиться в материале на нашем сайте


[1] Тишков В. Что есть Россия и российский народ // Pro et Contra. – 2007. – № 3. С. 21-41.

[2] О сущности этого понятия см., напр.: Паин Э. Между империей и наций. М.: Новое издательство, 2004; Он же. Империя в себе. О возрождении имперского синдрома // После империи / Под ред. И.М. Клямкина. – М.: Фонд «Либеральная миссия», 2007. С. 102-123; Pain E. “The Imperial Syndrome and its Influence on Russian Nationalism”, in P. Kolst? and H. Blakkisrud (eds.), The New Russian Nationalism. Imperialism, Ethnicity and Authoritarianism, 2000-15. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016. P. 46-74.

[3] См.: Общественное мнение – 2015. Ежегодник. М.: Левада-Центр, 2016. С. 54-68.

[4] Гудков Л.Д. Время и история в сознании россиян (часть II) // Вестник общественного мнения. – 2010. – № 2 (104). С. 13-61.

[5] Путин: шовинизм и национализм не допустимы в предвыборной борьбе // Вести. 03.09.2003. Доступ:

http://www.vesti.ru/doc.html?id=32527.

[6] Путин: «Самый большой националист в России – это я» // Новая газета. 24.10.2014. Доступ:

https://www.novayagazeta.ru/news/2014/10/24/107126-putin-samyy-bolshoy-natsionalist-v-rossii-151-eto-ya.

[7] Рамзан Кадыров не доверяет Министерству образования и Верховному суду РФ // Московский комсомолец. 25.01.2017. Доступ:

http://www.mk.ru/social/2017/01/25/ramzan-kadyrov-ne-doveryaet-ministerstvu-obrazovaniya-i-verkhovnomu-sudu-rf.html.

[8] Население России 2010-2011. Восемнадцатый-девятнадцатый ежегодный демографический доклад / Отв. ред. А.Г. Вишневский. М. : Изд. дом Высшей школы экономики, 2013. С. 462.

[9] Зайончковская Ж. Миграционная ситуация современной России // Полит.ру. 26.01.2005. Доступ:

http://polit.ru/article/2005/01/26/migration/.

[10] Там же.

[11] Паин Э. Метаморфозы политической напряженности в России: от политических митингов к этническим бунтам // Дружба народов. – 2014. – № 1. Доступ: http://magazines.russ.ru/druzhba/2014/1/18p.html

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne