«Мы утратили понимание того, что такое Русская православная церковь»

Неспособность Русской Православной Церкви ответить на принципиальные вопросы привела к формированию в России уникальной постсоветской гражданской религии. Сергей Чапнин, ученый-религиовед из Университета Инсбрука описал этот феномен

Возвращаясь к проблемам взаимодействия государства и церкви в России, Сергей Чапнин, научный сотрудник исследовательского проекта «Конфликты в постсекулярном обществе» Университета Инсбрука обратил внимание на тезис Глеба Павловского об утрате понимания того, что же такое Россия сегодня. То же самое можно сказать и о церкви: некоторое время назад — мы утратили понимание того, что такое Русская православная церковь (РПЦ). Церковь полностью инкорпорирована в российскую политическую систему, и ее главная задача — выступать союзником государства и во внутренней, и во внешней политике. С исторической точки зрения это известный и понятный симбиоз церкви и государства.

В начале XXI века Российское государство вступило в тесный союз с Православной церковью из прагматических соображений. Государство мыслит себя новой империей, а церковь в публичном пространстве выступает консервативной силой, хранительницей имперских традиций — не только духовных, но и политических, — поэтому она без особого труда встроилась в новую государственную политику и оказывала на нее заметное влияние, участвовала в ее формировании — достаточно вспомнить концепции «русского мира» и «традиционных ценностей», ставшие основой и собственно церковной, и государственной политики на протяжении целого ряда лет. Более того, РПЦ просто не знает какой-либо иной модели поведения по отношению к государству. Идеологический и административно-хозяйственный союз с государством — это единственное, что церковь в лице своей иерархии и бюрократии знала очень хорошо. После «демократической растерянности» 90-х годов церковь с радостью вернулась в объятия государства.

«Лихие 90-е» для РПЦ были «лихими» по сравнению с 80-ми, которые иначе как тихими, сытыми и благополучными назвать нельзя. Церковь, точнее высшие церковные иерархи, была полностью встроена в советскую систему, правила игры были определены советским Советом по делам религий, и Церковь их соблюдала». Митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий, председатель Совета по делам религии при Совете Министров СССР К. Харчев, Патриарх Московский и Всея Руси Пимен, митрополит Киевский и Галицкий Филарет. 1000-летие крещения Руси. Источник

Можно ли это назвать сменой парадигмы? Если брать период церковного возрождения, начиная с 1988 года, то да. Однако на более длительном историческом отрезке это выглядит скорее как возвращение к базовой парадигме, а период 90-х воспринимается как отступление от нее. Патриарх Кирилл не раз говорил о «лихих девяностых». С его точки зрения «лихими» они были по сравнению с 80-ми, которые иначе как тихими, сытыми и благополучными назвать нельзя. Церковь, точнее высшие церковные иерархи, была полностью встроена в советскую систему, правила игры были определены советским Советом по делам религий, и Церковь их соблюдала. «Лихие девяностые» — это время, когда рухнули договоренности епископата с советской властью и нужно было учиться жить самостоятельно. Для Русской православной церкви проблема 90-х заключается именно в том, что это была попытка либерализации не только общества, но и церкви. Примеров либерального подхода к различным проблемам церковной жизни было тогда довольно много.

Во-первых, это мощное стихийное движение мирян, которое захлебнулось к середине 90-х годов сперва из-за разворота от собственно церковной проблематики к общественно-политической, прежде всего монархической, а затем было фактически запрещено епископатом.

Во-вторых, это вполне демократическое отношение к распаду Советского Союза — многие епархии на территории новых независимых государств без какой-либо борьбы получили статус автономных церквей. Украина выше уже упоминалась, надо сказать, что она стала единственным исключением. РПЦ отказалась удовлетворить просьбу украинского епископата предоставить Украинской Церкви автокефалию в 1991 году. Но в остальном 1989–1995 годы — это ряд попыток демократизации церкви. Увы, к концу 90-х эта линия сошла на нет, как только был выбран курс на максимально тесный союз с государством и на выполнение его политического заказа в обмен на финансовую и административную поддержку.

«Тесно связав себя с государством, церковь не хочет быть инструментом диалога в российском обществе, хотя и готова имитировать этот диалог различными бюрократическим средствами». Источник

Тесно связав себя с государством, церковь не хочет быть инструментом диалога в российском обществе, хотя и готова имитировать этот диалог различными бюрократическим средствами. Более того, церковная иерархия не хочет даже диалога внутри самой церкви. Конечно, есть инструменты имитации диалога. Самый известный среди них — Межсоборное присутствие Русской православной церкви. Оно состоит из мирян, и священников, и епископов, в нем представлены интеллигенция и чиновники, правые и левые, но беда в том, что это не рабочий орган. Это орган, который имитирует соборность, имитирует демократию и не является реальным центром формирования контуров даже внутрицерковной политики. И это одна из главных особенностей нынешнего момента: уверенность в том, что епископат твердо держит в своих руках церковную власть и ему ничего не угрожает.

Глубокий внутренний кризис еще не осознан, потому что у РПЦ есть убедительный имидж большой, консервативной и довольно благополучной церкви. Но что будет в ближайшем будущем? Известный тезис о сконструированных, «заново изобретенных» традициях (invented traditions) в полной мере применим к современному русскому православию. Возродившаяся на рубеже XX-XXI веков Русская православная церковь пошла по постмодернистскому пути сконструировав для внутреннего использования набор традиций, не имеющих прямого отношения к тем традициям, которые были, скажем, до 1917 года. Государство это вполне устраивало, так как возрождались не только собственно церковные традиции, но и весь комплекс «имперского православия», включая консервативную православную идеологию. Однако на уровне веры — и здесь я полностью согласен с Алексеем Малашенко, очень важно различать религию как институт и личную веру. По этой границе прямо сейчас происходят очень интересные процессы. Часть из них их можно назвать индивидуализацией, пытливым поиском личной веры. Довольно широкое распространение получило так называемое «индивидуальное православие». Оно тесно связано с разочарованием в приходской жизни и с личными духовными поисками в рамках православного образа жизни и во многом неосознанными попытками преодолеть постмодернизм в православии. Грубо говоря, именно этот круг православных можно назвать церковными либералами в широком смысле слова.

«Значительный процент тех, кто пришел в церковь в 90-е годы и затем в течение 10-20 лет изучил и освоил обрядовую сторону, почувствовал себя в церкви спокойно и свободно, но этим не удовлетворился». Источник

Некоторое время назад один из церковных публицистов назвал этот процесс расцерковлением. Речь идет о том, что значительный процент тех, кто пришел в церковь в 90-е годы и затем в течение 10-20 лет изучил и освоил обрядовую сторону, почувствовал себя в церкви спокойно и свободно, но этим не удовлетворился. Вопрос довольно простой: «Хорошо, это я теперь умею, а что дальше?» И вдруг оказалось, что дальше делать нечего. Церковь таким людям отвечает: «Главное ты уже сделал, просто продолжай делать то же самое». Неожиданно оказалось, что у обряда исчерпано содержание. И это тот критический момент, в котором сейчас оказалась церковь. Действительно, люди спрашивают, собственно говоря, а что помимо некого общего авторитета я могу для себя найти в церкви? Есть ли в современном православии место для личной веры? К сожалению, на этот казалось бы простой вопрос, многие не находят ответа. В этом главная слабость Русской православной церкви. В таком виде РПЦ совсем не нужна тем, для кого свободный выбор православия как личной веры — это безусловная ценность.

Но здесь важно сказать и о втором состоянии, когда люди, придя в церковь, вполне довольствуются обрядом. Несколько лет назад я предложил называть это постсоветской гражданской религией, когда православная обрядность, которую легко усвоить и которую церковь транслирует, довольно органично соединяется с теми живыми традициями, которые сохраняются в российском обществе. Важное свойство живой традиции — это преемственность, уверенность в том, что эта традиция существует на протяжении нескольких поколений и передается от одного к другому. Для российского общества такой живой традицией остается советская традиция. В результате в народной религиозности возникает удивительный сплав православного и советского, который очень удобно эксплуатировать как модель соединения сакрального и патриотического/национального при конструировании новой российской идентичности.


Выступления других участников круглого стола можно найти по ссылкеКруглый стол состоялся в рамках проекта «Либеральная повестка 21 века», который реализуется Фондом Фридриха Науманна и Экспертной группой «Европейский диалог».