«Может ли либерал быть верующим человеком?»

В поисках общего языка с современной религией современному либерализму необходимо начать с себя. Так считает журналист Константин Эггерт, предложивший свои критерии самоидентификации либеральной мысли в современной России

В ходе работы круглого стола, организованного в рамках проекта «Либеральная повестка 21 века», который реализуется Фондом Фридриха Науманна и Экспертной группой «Европейский диалог» журналист Константин Эггерт предложил сосредоточиться на проблеме понимания либерализма.

Сегодня это такое же расплывчатое понятие, как «российская государственность» или «конфликт на Ближнем Востоке». Каждый видит либерализм, как хочет. Либерализм — это то, что пишут в редакционных статьях New York Times или газета Guardian, или же либерализм — это то, что мы находим в трудах Эдмунда Бёрка или в National Review? Джереми Корбин, например, считает себя либералом. Я уверен, что Берни Сандерс тоже считает себя «либеральным социалистом». Все, кто его поддерживает, говорят: мы либералы, а вокруг страшные фанатики, негодяи, консерваторы, реакционеры — в общем, замечательное слово — «фашисты».

Поэтому давайте определимся, что такое либерализм. Потому что либерализм в данной ситуации очень многогранное понятие. Для нас либерализм — это Бёрк, лорд Актон, Уильям Бакли, а не Сандерс, Корбин и Ко.

А теперь второй вопрос: может ли либерал быть верующим человеком? На самом деле, это ключевой философский вопрос. Скажем, Людвиг фон Мизес считал, что христианство и либерализм несовместимы. Уверен, что если бы он говорил об исламе, то приблизительно то же самое. В конечном счете, тотально свободный выбор для либерала очевидно ограничивается определенным набором взглядов на человеческую личность, на трансцендентное, на наличие, в конце концов, вещей, невидимых в материальном мире. Это вопрос, который, с нашей точки зрения, никогда не будет разрешён. Поэтому речь может идти только о сосуществовании, и, возможно, очень продуктивном, хотя и напряженном сосуществовании, между либерализмом как представлением о человеке, как конечной мере всех вещей, и религиозным сознанием.

Людвиг фон Мизес считал, что христианство и либерализм несовместимы. Источник

Мы видим, как складывается ситуация сегодня, и она сильно отличается от того, что было, скажем, в западном мире тридцать-сорок лет назад. В России, точнее в Советском Союзе, такие вообще дискуссии не шли — по понятным причинам. Взлёт радикального исламизма, элементы которого, с нашей точки зрения, напоминают тоталитарные идеологии ХХ века, привело значительную часть западного общества к представлению о том, что любая религия — это зло. Любая религия, с точки зрения секулярного, а, по сути, атеистического сознания, ведёт к появлению людей, которые на самолетах врезаются во Всемирный торговый центр и Пентагон. Начинают с проповедей, а заканчивают массовыми убийствами. Ричард Докинз, покойный Кристофер Хитченс думали именно так.

Поскольку значительная часть идейной жизни в России абсолютно вторична по отношению к Западу по понятным историческим причинам, то она часто воспроизводит, например, на уровне интеллигентов в больших городах те дискуссии, которые давно уже стали привычным полем борьбы на Западе.

В российском обществе, как и во многих посткоммунистических обществах, сегодня очень трудно быть одновременно верующим и демократом. Если не ошибаюсь, Андрей Золотов очень неплохо написал в 2012 году, в «эпоху протестов», о том, что труднее всего тогда было тем людям, которые испытывали неоднозначные чувства по отношению к акции Pussy Riot в Храме Христа Спасителя: те, кто был против тюрьмы для Толоконниковой и её подруг, потому что наказание оказалось несоразмерно их проступку, но одновременно критиковали пляски на амвоне, были осуждены как представителями патриархии и кремлевским официозом, так и оппозиционной общественностью. Первые говорили: «Вы негодяи, не любите Россию, русский народ и русскую церковь, коли не хотите суда и тюрьмы для участниц Pussy Riot!». А те, кто называют себя либералами, говорили, «Как вы можете их полностью не поддерживать? Как вы можете ходить в этот жуткий имперский храм?!». Быть чужим для всех лагерей — такова сегодня судьба христианина и демократа, я бы сказал, верующего и демократа в России.

«Труднее всего было тем людям, которые испытывали неоднозначные чувства по отношению к акции Pussy Riot в Храме Христа Спасителя: те, кто был против тюрьмы, но одновременно критиковали пляски на амвоне, были осуждены как представителями патриархии и кремлевским официозом, так и оппозиционной общественностью». Photo by Sergey Ponomarev/Associated Press. Источник

Как и на Западе, в России важнейшей становится дискуссия о содержании понятий «свобода слова» и «толерантность». В Европейском Союзе и в Соединенных Штатах они носят принципиально разный характер. Когда в Европе говорят о свободе слова, становится немножечко смешно, потому что есть понятие hate speech, есть масса других вещей, которые, конечно, очень благонамеренно, ради хороших намерений ограничивают свободу слова. Но это, строго говоря, уже не свобода слова.

А что такое толерантность? Толерантность — это когда все мнения одинаково равны, или же есть всего два мнения — мое и неправильное? В том, что касается абортов, гей-браков, трансгендеров — речь идет о сути понятия «человеческая личность». Верующий человек воспринимает это понятие иначе, чем человек неверующий. И это не изменить. Так готово ли общество признать право на существование всех мнений, в том числе и тех, которые не являются с точки зрения той же New York Times или Der Spiegel, «прогрессивными»? Кстати, мнение о том, что теория Дарвина ошибочна имеет право на существование в публичном пространстве? Я специально привожу такой провокационный пример. Ведь важнейший вопрос, как для американского и европейского, так и для российского дискурсов — «Кто определяет, что разумно?».

Есть очень много неприятных моментов в так называемых «войнах культур» — culture wars — в Соединённых Штатах, но одна вещь в них есть, наверное, позитивная: в конечном счете ни одно мнение никогда не сможет претендовать на то, что оно единственное и верное. Потому что Первая поправка к конституции США надёжно защищает всех, включая и тех, чьи мнения не совпадают с мнением мейнстрима в университетах и традиционных СМИ.

Готово ли общество признать право на существование всех мнений, в том числе и тех, которые не являются с точки зрения той же New York Times или Der Spiegel, «прогрессивными». Источник

Из общения в последние годы со студентами, с молодыми магистрантами, аспирантами я вынес убеждение — мы недооцениваем того, что ждет Россию.

Идёт постепенное вытеснение поколения тридцати-сорокалетних людей в политике, тех, кто называют себя прагматиками. Это те, кто даже в оппозиции принципиально не хотят говорить об идеях. Они предпочитают сообщать, о том, сколько они поставили палаток с агитационной литературой, сколько они показали в YouTube видео c разоблачениями Владимира Путина или Игоря Сечина и как они борются с местным губернатором. Это все очень правильно и хорошо, и необходимо. Но следующий вопрос тогда «Ради чего всё это?» Какой, собственно видят эти люди Россию будущего? Каково их отношение к экономической свободе? Абортам? Роли РПЦ? Я пока ответа не слышу.

Но есть, на мой взгляд, новый тренд среди тех, кому двадцать и чуть больше. У тех, кто только вступает во взрослую жизнь, я вижу намного больше интереса к большим идеям. Мы сейчас стоим на грани появления довольно сильного либертарианского движения в России. Я не имею в виду, что триста тысяч человек завтра выйдут на Тверскую с томиками Айн Ранд. Но в интеллектуальном плане эти люди становятся все более заметными, что для России совершенно естественно. Очень многие хотят, чтобы жуткое авторитарное государство от них полностью отстало, и просто не мешало жить.

Мы также на грани появления на политической арене новых левых, которые будут исходить уже из российских реалий, но принадлежать скорее к западному левому мейнстриму с его вниманием к экологии, социальной справедливости, перераспределению доходов и неомарксистским пониманием личности.

Мы также стоим на пороге появления новых консерваторов. Не в путинском смысле этого слова — не в смысле, который привносит в это понятие патриарх Кирилл или администрация президента, а в понимании (за неимением лучшего примера) интеллектуалов круга National Review в США. И либератрианцы, и будущие российские консерваторы должны и будут обращаться, к части городской интеллигенции и к мелкому и среднему бизнесу в российских регионах, которые сейчас никем не представлены на публичной арене. Предположу, что либератрианцы и правоцентристы-консерваторы, будут иногда сотрудничать, например, в вопросах экономического развития или внешней политики, а иногда бороться друг с другом — по тем же темам абортов или прав ЛГБТ.

Через десять-пятнадцать лет в России появятся и устоятся настоящие идейные нарративы. Они вызреют на российской почве среди первого относительно свободного поколения. Они будут одновременно и российскими, и связанными с глобальными тенденциями. В России также будет больше низовой гражданской инициативы. Более активными станут и молодые мусульмане, и молодые протестанты, которых пока не очень видно в идейной жизни. Кроме того, регионы России очень разные. и это приведет к тому, что дискуссии о том, что важно, а что неважно, будут носить не только общенациональный, но и региональный характер.

Именно после окончания «времени Путина», в открытой дискуссии и будет решаться вопрос о роли религиозных конфессий, сообществ верующих в общественно-политической жизни страны.


Выступления других участников круглого стола можно найти по ссылкеКруглый стол состоялся в рамках проекта «Либеральная повестка 21 века», который реализуется Фондом Фридриха Науманна и Экспертной группой «Европейский диалог».

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог