Почему от национал-популистов нельзя отмахнуться

Интересы национал-популистов легитимны, они пришли надолго и к ним нужно привыкнуть. Такой аргумент выдвигают Мэттью Гудвин и Роджер Итуэлл в книге «Национал-популизм: Восстание против либеральной демократии». Почему популизм на Западе не стоит списывать на временную вспышку гнева старых белых мужчин и при чем здесь русские «народники» — в нашей рецензии

Эра популизма пугает либеральных исследователей, политиков и журналистов: историк Тимоти Снайдер говорит о начале тирании в США, Йельский профессор Джейсон Стенли сравнивает национал-популизм с нацизмом в своем ролике, мэр Лондона Садик Хан делает отсылку к «фашистам XX-го» века в своей колонке. В тоже время медиа представляют феномен как восстание белых стариков с расистскими взглядами, которых сменит новое прогрессивное поколение. Мэтью Гудвин и Роджер Итуэлл, авторы книги «Национал-популизм: Восстание против либеральной демократии», уверены, что такие заявления чрезмерно алармистски и близоруки.

Расхожие гротескные отсылки к фашизму межвоенного времени они считают безосновательными. У Трампа, Фараджа и Сальвини нет планов создавать гомогенную нацию и нового человека, который направится в светлое будущее по «третьему» авторитарному пути. Ложные сравнения ­– удары мимо цели, которые лишь подогревают рейтинги национал-популистов как жертв клеветнических кампаний. Сам феномен популизма тоже сложнее, чем его преподносят. Электорат правых популистов куда разнообразней, чем рассерженный белый рабочий класс. В либеральных демократиях политические силы не побеждают на референдумах и не берут важные кабинеты без коалиций. Трамп собрал вместе богатые консервативные пригороды и депрессивные округа, которые еще на прошлых выборах голосовали за Обаму. На последних президентских выборах он получил больше голосов афроамериканцев, чем Митт Ромни в 2012 и хорошую для республиканца поддержку у латиноамериканцев — 28%. Во Франции Марин Ле Пен избавились от гендерного разрыва среди своих избирателей, а в первом туре президентских выборов стала самым популярным кандидатом среди молодежи. В Великобритании женщины и мужчины в равной степени поддержали Брексит. Вместе с рабочим классом из экономически депрессивных прибрежных городов вроде Гримсби и Клактона за выход из ЕС проголосовали мусульмане из Бирмингема и Лутона, для которых восточноевропейские мигранты — это конкуренты с эксклюзивными привилегиями.

Возможно, с этим трудно смириться, но национал-популисты пришли надолго, от них нельзя просто отмахнуться, более того, к тому, что они говорят, стоит прислушаться.

Мэтью Гудвин и Роджер Итуэлл исследовали феномен современного национал-популизма. Источник

КТО ТАКИЕ ПОПУЛИСТЫ

В конце нулевых пресса называла популистами Обаму, Януковича и Берлускони. В духе американской публичной политики популизм был скорей механикой политического действия, стилем и уловкой, чтобы заполучить голоса, но никак не самостоятельной программой. Сейчас популисты — отдельная политическая сила. В медиа по-прежнему царят вольные интерпретации, но в академии выкристаллизовалась строгая классификация популизма как гибкой идеологии. Обращение к народной воле, идеализация обыкновенного человека и презрение к элитам — три компонента, которые отличали популистское движение еще в XIX веке. Политикам оставалось лишь наполнить сухую форму мировоззренческим смыслом.

Для ранних популистов в США и России — это был аграрианизм. Сначала русская интеллигенция начала «хождения в народ» к крестьянам в 70-х годах XIX века. Народники были уникальны, потому что критиковали представительную демократию в стране, где еще не было парламента. После, в 1892 году, американская «Народная партия» обратилась к фермерам в Омахе: «Мы хотим вернуть правительство Республики в руки простого народа». Место аграрианизма может занять социализм и тогда на выходе получатся харизматичные левые лидеры Латинской Америки — Эво Моралес, Рафаэль Корреа, Уго Чавес — и партии вроде греческой Сиризы и испанской Подемос. В последнее время их рейтинги заметно просели. С 2015 года национализм стал главным идеологическим компаньоном для популистов на Западе.

У «молчаливого большинства» Трампа, «народной армии» Фараджа и «забытой Франции» Ле Пен есть общая национал-популистская повестка:

  • У национального государства должен быть приоритет над неподотчетными международными организациями;
  • Национальная идентичность находится в конфликте с космополитизмом;
  • Дать людям стабильность в эпоху глобализации и быстрых экономических изменений;
  • Бросить вызов либеральным элитам, которые слишком дистанцировались от народа.

Мэттью Гудвин и Роджер Итуэлл находят требования сегодняшних национал-популистов обоснованными и легитимными.

У «молчаливого большинства» Трампа и «народной армии» Фараджа есть общая национал-популистская повестка. Источник

ПРОВАЛЫ ЭЛИТАРНОЙ ДЕМОКРАТИИ

Несмотря на расхожее убеждение, «Великая рецессия» и миграционный кризис стали катализаторами национал-популизма, но не были его причинами. Гудвин и Итуэлл называют четыре долгосрочных тренда, которые определили сегодняшний успех правых радикалов:

1) общее недоверие к институтам;

2) разрушение культурной среды;

3) рост относительного неравенства;

4) упадок классических партий.

ОБЩЕЕ НЕДОВЕРИЕ К ИНСТИТУТАМ

Послевоенная демократия на Западе с годами становилась все более элитарной. В Европе последними крупными самостоятельными политиками были Франсуа Миттеран и Гельмут Коль, при которых на континенте начали исчезать границы, а в 1989 пала главная — Берлинская стена. В нулевые руководство страной стало похоже на управление корпорацией, где попеременно сменяются менеджеры. Работу с избирателями на себя взяли профессиональные консультанты, а имплементацию решений — безликие группы технократов. Лозунг «Альтернатива невозможна» плавно перекочевал из лексикона Маргарет Тэтчер в речи Ангелы Меркель. Гражданину в этом медийном «спектакле» оставили лишь право регулярно ставить крестик. Чувствуя отчуждение, европейцы стали покидать старые партии — членство падало быстрей количества брошенных бюллетеней. Люди без высшего образования особенно резко ощутили себя за бортом современного политического процесса, а часть жителей просто перестала голосовать. В 2016 году больше половины белых американцев без университетских степеней считали, что Вашингтон не представляет их интересы. Каждый второй британский рабочий перед референдумом соглашался с утверждением, что его группа не имеет голоса в национальном диалоге.

«Франсуа Миттеран и Гельмут Коль были последними крупными самостоятельными политиками в Европе, при которых начали исчезать границы и пала Берлинская стена». Источник

РАЗРУШЕНИЕ КУЛЬТУРНОЙ СРЕДЫ

Кризис недоверия к либеральным институтам и старым партиям разворачивался на фоне резкой смены этнического состава крупных городов и экономического кризиса. Гудвин и Итуэлл лишь мягко коснулись этнического вопроса, обозначив право людей на сохранение своей национальной идентичности, которая важна для абсолютного большинства европейцев. В Брюсселе, Амстердаме, Женеве и Франкфурте доля коренного населения упала ниже 50%. Миграция продолжает беспокоить западного избирателя и была первым пунктом в списке проблем на майских выборах в Европарламент — следом шли терроризм и экономика. В 2019 Эрик Кауфман, канадский профессор политологии, в своей книге Whiteshift прямо напишет, что белое население сегодня начинает чувствовать экзистенциальную угрозу.

РОСТ ОТНОСИТЕЛЬНОГО НЕРАВЕНСТВА

Страх перед мигрантами и беженцами перекликается с социальной незащищенностью и повсеместным экономическим пессимизмом. Авторы начинают с отсылки к нашумевшему бестселлеру «Капитал в XXI веке», где французский экономист Тома Пикетти называет современный разрыв в доходах между бедными и богатыми в Европе самым крупным за последние сто лет. В 1965 году CEO американских компаний получали в среднем в 20 раз больше обычного рабочего, а в 2012 году, в разгар Мирового экономического кризиса — в 350 раз. Хотя общий уровень жизни может расти даже на фоне больших разниц в зарплатах, популисты играют на чувстве «относительного неравенства» — потери статуса и признания на фоне других сограждан. Не обязательно быть бедным, но главное ощущать, что становишься бедней и выпадаешь и среднего класса.

Широкомасштабная прекаризация труда — во многом связанная с популярностью интернет-платформ вроде Uber и доставки Deliveroo — подогрела мрачные настроения среди людей без университетских дипломов. Специалистов понизили в статусе, лишили соцпакетов и прочного места на рынке труда. Чувство несправедливости одинаково распространилось по американскому «ржавому поясу» и «французской периферии». Пессимистичный взгляд на будущее присущ большинству европейцев: 66% бельгийцев и 65% испанцев полагают, что следующему поколению придется хуже, чем нынешним.

Французский экономист Тома Пикетти называет современный разрыв в доходах между бедными и богатыми в Европе самым крупным за последние сто лет. Источник

УПАДОК КЛАССИЧЕСКИХ ПАРТИЙ

Параллельно с социальным расслоением на Западе шли процессы распада старых партий, росли правые настроения и фрагментировался политический спектр. Американцы утратили лояльность к демократам и республиканцам — 61% хочет видеть сильную третью партию. Сильная волатильность была заметна и на последних общеевропейских выборах: 70% европейцев, которые собирались точно проголосовать, накануне выборов еще не были уверены в своем выборе. В эпоху нелояльных избирателей каждые выборы приносят сюрпризы и открывают новые имена.

Это создает новые вызовы для классических партий. К примеру, социал-демократы разрываются между космополитичными миллениалами больших городов и старой базой из рабочего класса в депрессивных регионах. Худшее, что левые могут сделать в этой ситуации, пишет нидерландский политолог Касс Мудде, — это копировать антииммигрантскую риторику популистов и гоняться за миражами стабильной электоральной базы прошлых лет. Если крупные левые партии не вернутся к идеалам равенства, социальной справедливости и солидарности, то их кресла достанутся молодым или более радикальным кандидатам с яркой повесткой.

Уже после выхода книги «зеленые» уверенно перешагнули порог в 10% на выборах разных уровней в Бельгии, Финляндии и Нидерландах, а в Германии набрали рекордные 20.5%. Вместе с тем растут успехи и радикальных партий: националистическая «Консервативная народная партия Эстонии» вошла в правительство, а на последних парламентских выборах в Испании национал-популисты из Vox получили 10.3% — впечатляющий рост с 0.2% в 2016.

Если крупные левые партии не вернутся к идеалам равенства, социальной справедливости и солидарности, то их кресла достанутся молодым или более радикальным кандидатам с яркой повесткой. Источник

КАК ПОПУЛИЗМ ВОШЕЛ В МЕЙНСТРИМ ЕВРОПЕЙСКОЙ ПОЛИТИКИ

Электоральные успехи национал-популистов — это лишь одна сторона медали. Радикалы во Франции и Германии также сдвинули партии умеренных консерваторов вправо. Уже в 2007 году Николя Саркози занял позицию по мигрантам жестче, чем Ле Пен. Сначала он создал министерство по миграции и пропаганде национальной идентичности, а двумя годами позже начал массовую депортацию цыган с европейскими паспортами обратно в Болгарию и Румынию. С ростом популярности «Альтернативы для Германии» христианские демократы стали все больше позиционировать себя как сторонников решительных мер, особенно их партнеры из «Христианско-социального союза» в Баварии с жесткой риторикой Хорста Зеехофера вроде скандального заявления: «Нет. Ислам не принадлежит Германии. Германию сформировало христианство».

Правоцентристский мейнстрим сегодня становится «национал-популизмом лайт» — они во многом и есть главные бенефициары на фоне кризиса социал-демократических сил. Консерваторы легко включают элементы повестки национал-популистов в свой дискурс без особых электоральных потерь.

Популистские черты приобрели и американские либертарианцы после массовых протестов «Движения чаепития» против антикризисных мер Буша и Обамы. В ту же сторону дрейфует и Либертарианская партия России. «Флаг русского либертарианства» — помесь нового русского национального флага 1914 года и Гадсденовского флага с гремучей змеей — и лозунг «русские вперед» в последний год стали новыми символами движения вместе с общим ростом патриотической риторики.

Национал-популисты и сами стараются вписаться в мейнстрим: они меняются, пытаются быть инклюзивней. Гомофобные пассажи старшего Ле Пена о «федерастах» — сторонниках единой федеративной Европы — и призывы к криминализации гомосексуальности больше не соответствуют имиджу радикальных правых сил в Европе. Марин Ле Пен пригласила в штаб советников из ЛГБТ-сообщества и получила треть голосов сексуальных меньшинств на президентских выборах. Лидер «Альтернативы для Германии» Алиса Вайдель является открытой лесбиянкой. Основатель национал-популистской «Партии свободы» Герт Вилдерс позиционирует себя как защитник прав женщин и ЛГБТ. Однако права одних меньшинств национал-популисты противопоставляют другим. Гендерное равенство и толерантность к разным формам сексуальности прекрасно вписываются в исламофобский контекст. Современные правые популисты включили индивидуальные свободы в свой дискурс, но используют их, чтобы атаковать мигрантов, как в случае запретов на ношение хиджабов в школах Франции и Австрии.

Национал-популисты и сами стараются вписаться в мейнстрим. Например, лидер «Альтернативы для Германии» Алиса Вайдель — открытая лесбиянка. Источник

ОТ ЭПОХИ ПОПУЛИЗМА К ПОСТПОПУЛИЗМУ

В Польше осенью пройдут парламентские выборы, на которых национал-популистская партия «Право и Справедливость» должна получить устойчивое большинство. В Великобритании наспех созданная «Партия Brexit» победила на выборах в Европарламент. У Трампа есть все шансы переизбраться в 2020 году. Не оправдались надежды элит на то, что люди «одумаются», а успех правых радикалов — это лишь временная протестная реакция на кризисы последнего десятилетия.

Пока четыре долгосрочных тренда — недоверие к институтам, массовая миграция, относительное неравенство, упадок старых партий — будут продолжаться, политическое пространство Запада будет распадаться и фрагментироваться. Волатильность народных предпочтений продолжит расти, и избиратели будут чередовать партии от выборов к выборам. Национал-популизм как идеология останется, но за него еще поборются правоцентристы и радикалы — их риторика будет пересекаться.

Авторы признают, что многими популистами движут ксенофобские настроения, но скорей воспринимают это как данность. По их мнению, национальные сообщества имеют право на сохранение и приоритет свой идентичности, и кроме того, по их мнению, лучше допустить легкие формы национализма в публичной сфере, чем лишать граждан с резонным беспокойством платформы, и загонять их в лагерь экстремистов. Гудвин и Итуэлл не заостряют внимание на ксенофобии и обходят стороной вопрос эрозии либеральных институтов в Центральной и Восточной Европе. Попытки Орбана выстроить «нелиберальный» режим вписаны в канву повествования без акцента и скорей как отклонение от нормы.

Выборы ближайших лет покажут, смогут ли национал-популисты отстоять свою радикальную повестку и сохранить крупные фракции в парламентах. Наступает эпоха постпопулизма — период, когда западному избирателю пора оценить стоило ли отдавать голос за скандальных кандидатов и удалось ли национал-популистам у власти или в законодательных органах добиться успеха. Если верить опросам, то да, и типичные предвыборные слоганы прошлых лет вроде «я говорю то, что другие думают» вскоре справедливо сменятся на «обещания даны, обещания выполнены».


Рекомендуем также познакомиться с материалами нашего спецпроекта о правом и левом популизме

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог