Беспредел как высшая и последняя стадия российской справедливости

В 2018 году в КГИ прошла серия круглых столов «Под знаком справедливости». В своем выступлении Борис Кашников, профессор НИУ ВШЭ, рассказал, что российское представление о справедливости отражает идеи Гоббса, а европейское сформировано идеями Милля и Ролза. Можем ли мы в таких условиях говорить о справедливости?

А уместно ли вообще рассуждать о справедливости применительно к современной России? Ведь Россия в некотором, хотя и не в марксистском, смысле представляет собой общество «по ту сторону справедливости». Для ответа на этот вопрос придется ответить на вопрос о смысле справедливости. 

ВОПРОСЫ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Потребность в справедливости в европейском обществе эпохи модерна возникла примерно в середине 19-го века. Эта потребность явилась отражением двух важнейших обстоятельств, которых мы в России не обнаруживаем. Во-первых, это идея общественного сотрудничества, которое должно заменить классовое противостояние. Несостоятельность марксизма заключается именно в том, что он игнорирует возможность замены классовой борьбы классовым сотрудничеством. Во-вторых, это осознание сложности самой справедливости, которая требует, по меньшей мере, гармонии двух ее составляющих: свободы и равенства.

Дело в том, что не бывает просто справедливости. Справедливость есть проблема конкретной организации социального сотрудничества на манер игры (вот почему новейшие теории справедливости освоили теорию игр), распределения и привилегий. Задача всякой теории и всякого дискурса справедливости заключается в том, чтобы решить вопрос о разделе социального пирога и не более того.  Какой относительный размер социальных благ должен быть обеспечен тем или иным социальным группам. Почему, например, зарплата руководителя железных дорог, успешно их разваливающего, должна измеряться в миллионах долларов. Почему руководитель университета должен получать зарплату в сотни и тысячи раз превосходящую зарплату профессора того же университета. Эти простые вопросы у нас даже не ставятся, но именно они и есть вопросы справедливости.

Справедливость это даже не вопрос о пенсиях и социальных пособиях. Подобный вопрос есть вопрос милости, которую мы можем выпросить у привилегированных классов, но не вопрос справедливости. Справедливости не просят, ее требуют и требуют обоснованно. Российские разговоры о справедливости пока не поднимаются выше мольбы о милости, обращенной к господствующему классу. Следовательно, что-то не так с самим словоупотреблением.

ФИЛОСОФСКОЕ НАЧАЛО

Философский, политический и социальный дискурс справедливости возник как осознание потребности в социальном сотрудничестве. Пожалуй, главная заслуга в философском оформлении этого дискурса и формировании самого понятия социальной справедливости принадлежит Джону Стюарту Миллю (1806-1873), который переформулировал мифологию справедливости в проблему правильного распределения благ. Современный дискурс справедливости, который составляет существо современной политической философии на Западе продолжает эту традицию. Все основные теории справедливости, включая известную теорию справедливости Джона Ролза, так или иначе, пытаются решить проблему социального сотрудничества и уравновесить основные ценностные компоненты справедливости. Если мы говорим о справедливости в современном российском обществе, то нужно исходить из того, а имеется или у нас эта вышеуказанная потребность и сложились ли обстоятельства.

Мне представляется, что нет. Современное российское общество не нуждается в справедливости по той простой причине, что это общество не предполагает социального сотрудничества, а свобода и равенство не воспринимаются как ценности. Ничего специфически российского и никакой особенной «русской идеи» здесь нет. Просто наше общество по способу взаимодействия основных классов соответствует европейскому обществу 17го-18го веков. Основную идею и основной смысл этого способа социального взаимодействия лучше всего выразил Томас Гоббс в «Левиафане». Согласно Гоббсу, суверенная власть приходит на смену «природному состоянию», представляющему собой безнадежную и вечную войну «всех против всех». В ней не может быть окончательной победы ни одной из сторон и жизнь всех является одинокой, печальной, жестокой и быстротечной. Утомленные подобным ужасным состоянием люди даже и не требуют от суверена справедливости, который с помощью меча может избавить их от постоянной опасности, но не более того. Общество требует только относительной безопасности и предсказуемого произвола, который может исходить от власти, но больше ни от кого.

Представления о справедливости современного российского общества примерно соответствуют «справедливости» по Гоббсу и состоянию европейского общества 17-го -18-го веков. Российское общество тоже вышло из «войны всех против всех», только не в теоретическом, а в фактическом смысле (бандитский беспредел 90-х). Наши граждане более всего ценят безопасность и не просят от своего суверена ничего кроме безопасности и кое-какой милости. Вот почему именно Гоббс является подлинным отцом основателем современного российского представления о справедливости и именно Гоббс должен был бы занять освободившееся место на многочисленных пустующих постаментах бывших памятников Ленину. Характерным для России дискурсом является не дискурс справедливости, а дискурс «беспредела». Все, что просят граждане от своего суверена, это преодоление частного беспредела и, по возможности, недопущения беспредела государственного. Идея социального сотрудничества, взаимодействия социальных классов практически отсутствует в российском обществе, как отсутствует идея гармонии свободы и равенства, которые даже и не воспринимаются как ценность.

ОСТАНОВИТЕ БЕСПРЕДЕЛ

В обществе социального сотрудничества всякое неравенство должно быть оправдано, по меньшей мере, интересами общества в целом, а в теории Ролза, так еще и интересами наименее преуспевающей части общества. В современном российском обществе никто даже не задумывается над вопросом оправдания фантастических доходов и привилегий элиты, поскольку считается естественным, что никакого другого смысла существования государства (университета, завода, районной поликлиники), кроме как в целях обогащения элиты просто и быть не может. В этом смысле идеи сотрудничества, свободы и равенства, а потому и справедливости остаются для нас чуждыми и пустыми. Все, что мы скромно просим от элиты, это не допускать беспредела. В противном случае централизованный государственный беспредел грозит стать ничем не лучше, чем прежний частный и децентрализованный. Проблема российского общества заключается в том, что усиливается именно этот централизованный беспредел. В некоторых случаях можно говорить об институционализации государственного беспредела. Я могу привести в качестве очевидных примеров пенсионный фонд, фонд капитального ремонта и систему коммунального хозяйства, которые, кажется, существуют с исключительной целью осуществления «беспредела».

Если идея социальной кооперации, как и идеи свободы и равенства не являются в нашем обществе значительными ценностями, то мы не можем говорить о справедливости, но в лучшем случае о ее суррогате, который мы и обнаруживаем в понятии «беспредел». То есть мы можем, конечно, говорить о справедливости, но такой разговор будет не более чем интеллектуальным умничаньем, поскольку за этим разговором не может стоять ничего, если не востребованы ценности сотрудничества, свободы и равенства. По этой причине в России нет, и не может быть дискурса справедливости. Как только речь заходит о проблемах справедливости, звучат совершенно другие слова, такие как, например, пресловутый «беспредел». Я много раз убеждался, что даже интеллектуальный разговор о справедливости всегда заканчивается тем, что люди переходят на более привычный язык, они начинают употреблять слово «беспредел» вместо слова «справедливость». Слово «беспредел», конечно, пришло из блатного жаргона, на котором еще недавно говорили даже депутаты Государственной Думы, и означает нарушение воровского закона, который еще недавно и был главным государственным законом. Именно этот термин в народном словоупотреблении заменяет за ненадобностью «справедливость».

Но, повторяю, ничего специфически российского здесь нет. Томас Гоббс мог бы посоветовать суверену не допускать значительного беспредела, он вряд ли мог потребовать от него справедливости. Разница значительная, поскольку справедливость, основываясь на ценностях сотрудничества, свободы и равенства – это моральное понятие, моральная ценность, означает выход из дискурса «беспредела» и его преодоление. Переход от беспредела к справедливости означает одновременно, что народ приобрел характер морального субъекта, а не разношерстной толпы. Дело в том, что беспредел не есть моральное понятие. Пока мы требуем преодоления беспредела, мы остаемся рабами, мы в тайне завидуем привилегированным слоям и хотим занять их место. Чтобы судить о справедливости, мы должны подняться над своими индивидуальными обстоятельствами, мы должны подняться на универсальный моральный уровень и говорить не о том, что у нас отняли, или что мы хотели бы получить, но судить с позиций универсальной свободы, универсального равенства, беспристрастности, честности и моральной универсальности. Только тогда мы можем говорить о справедливости. В противном случае наш уровень рассуждения и протеста это частный, а не всеобщий моральный уровень.

ТРАЕКТОРИЯ РАЗВИТИЯ

Ролз подчеркивает специально, уже на первых страницах своей книги, что его справедливость предназначена только для определенного общества, а именно общества, в котором ценности сотрудничества, свободы и равенства стали уже естественным и общим достоянием. Иными словами, теория справедливости предназначена для общества, которое уже вполне вышло из состояния «войны всех против всех». У нас же эта война продолжается латентно. Но у Ролза есть другое понятие, о котором обычно забывают, – это понятие хорошо организованного общества. И с этого понятия он начинает свое рассуждение, потом постепенно переходит на общество справедливое. Может быть, нам тоже следует начать с этого понятия и лишь потом переходить постепенно к справедливости. Что такое «хорошо организованное общество»? Это общество, основные институты которого основаны на некоторых известных и понятных всем принципах распределения. Это общество, в котором все знают, и, главное, знают, что другие знают (это из теории игр) эти принципы. Плохо организованное общество, это общество, основные институты которого не руководствуются определенными принципами справедливости, и никто не знает, но знает точно, что и другие не знают, никаких определенных принципов справедливости. Этого и не требуется от гоббсовского суверена. Он может позволить себе произвол, если это только его собственный произвол. О справедливости можно говорить только тогда, когда общество стало достаточно хорошо организованным и преодолело произвол даже и суверена.

Я бы предложил на время отложить задачу достижения справедливости и обратиться к задаче создания хорошо организованного общества. Эту ступень миновать все равно не удается. В этом тоже нет ничего нового. Это задача, которая была решена в европейском обществе посредством утверждения идей естественных прав человека (Джон Локк) и формального равенства прав перед законом (французская буржуазная революция). Но у нас нет пока даже этого. Идея права, формального равенства перед законом и беспристрастного правосудия остается для нас чуждой.

Мы не можем навязать обществу модель справедливости, если из всех его корней струится иерархическое начало, начало подавления, неравенства и несвободы. Но и это может быть не так неплохо, если только это иерархическое общество достаточно хорошо организовано. Для этого нужно одно: чтобы была достигнута формальная справедливость, иначе говоря, твердое правовое начало. Общество может быть хорошо организовано в том смысле, что даже и несправедливые с точки зрения либеральной справедливости нормы будут последовательно осуществляться в виде формального закона. Тогда только у общества появится возможность развития. Общество, по меньшей мере, перестанет обманывать себя. Есть опасность, что, провозгласив какую-то прекраснодушную норму или принцип справедливости в нашем иерархическом патримониальном обществе, мы просто перейдем в область мифотворчества, что уже и наблюдается, когда мы начинаем рассуждать о справедливости.

Следует иметь в виду, что в своей недавней истории Россия уже дважды подходила вплотную к возможности создания справедливого общества, но всякий раз стремительно срывалась в самую бездну несправедливости. Так случилось в начале 20-го века, когда противоречивые требования справедливости различных противоречивых движений привели к кровавой идеократической власти большевиков, осуществивших такую же идеократическую «справедливость». Так случилось в конце 20-го века, когда страна погрузилась в бандитскую войну «всех против всех», из которой все еще не может вырваться, поскольку речь идет лишь о временной победе некоторой группировки в этой войне, но нет еще социального мира. Есть опасность повторения всего этого печального опыта, который связан с чрезмерными ожиданиями от мифологизированной справедливости. Но есть и другая опасность, которую я обозначил выше. Это опасность перехода в государственный беспредел, который уже явственно заявил о себе и который тоже может в конечно счете означать скатывание к хаосу. Это тоже уже случалось в истории России. Не будет большим преувеличением сказать, что в России уже намечается третье издание «крепостного состояния». Подчеркиваю, не крепостного права, но крепостного состояния. При этом я не уверен, что крепостное право хуже, чем крепостное бесправие. Ведь крепостное состояние не есть непременно наличие кнутов и оков. Свобода и равенство, есть понятия относительные. Свобода каждого, по выражению Петра Кропоткина, есть свобода всех. Нельзя быть свободным в условиях крайнего неравенства, которое мы обнаруживаем в современном российском обществе, которое не предоставляет даже минимальных возможностей осмысленной и достойной жизни для большинства своих граждан, но предоставляет фантастические возможности обогащения небольшой кучки лиц, владеющих страной на правах собственности. Это и есть современные крепостники патримониального государства, которым принадлежит на правах собственности не только стана, но и ее обнищавший и теряющий надежду на равенство, свободу и достойное существование народ. Говорить о справедливости и даже несправедливости в этих условиях означало бы льстить самим себе.

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог