5 больших идей о транзите 90-х

В преддверии конференции «1989: великие ожидания 30 лет спустя» мы сделали подборку больших идей наших спикеров. В какую ловушку попали постсоветские реформаторы, по мнению Владимира Гельмана, верит ли Лев Гудков в современного советского человека, почему Иван Крастев назвал транзит 90-х эпохой имитации, и о чем поспорили Крастев и Шон Хенли — читайте в нашей подборке

ИВАН КРАСТЕВ: ЭПОХА ИМИТАЦИИ

Иван Крастев известный болгарский политолог, председатель Центра либеральных стратегий (г. София). В своей новой книге The Light That Failed. A Reckoning. («Свет погас. Расплата») со Стивеном Холмсом раскрывает нашумевший тезис о эпохе имитации.

Фукуяма провозгласил победу западной модели развития. Страны восточной Европы не могли достигнуть стандартов либеральной демократии, и в отсутствии альтернатив были вынуждены имитировать запад. Кто-то делал это искренне, кто-то даже весьма успешно, но в итоге оставалось горькое чувство обиды. Имитация — это позиция слабости, поскольку оригинал оценивает, как вы справляетесь. То, что происходит сегодня, это протест против имитации. Лидеры обещают, что теперь Запад будет их имитировать.

Хотя сегодня не существует восточноевропейского сообщества, где популисты уверяли бы, что их стране лучше выйти из ЕС, европейское сообщество не может быть построено на имитации Запада.

ЛЕВ ГУДКОВ: СОВЕТСКИЙ ЧЕЛОВЕК НЕ УШЕЛ

Лев Гудков выступит на нашей конференции в секции «Человек советский — человек постсоветский»? Согласно теории Левады, человек советский являлся основой советского режима. Он считал, что этот тип человека не воспроизводятся от поколения к поколению, поэтому тоталитарная система будет неизбежно распадаться. Лев Гудков на эмпирических исследованиях убедился, что это не так:

«Человек советский сформирован государственными институтами, зависим от государства, которое легитимирует себя обещаниями патерналистской заботы о народе. Больше всего он озабочен собственным выживанием в условиях войны и репрессий. (…) Демонстрируя лояльность и поддержку власти, он далек от обязательного восхищения вождями, даже, наоборот, в повседневной жизни он относится к власти с неуважением, если не с презрением. (…) Это раздвоенный человек, фрустрированный, боящийся нового.

Поначалу казалось, что левадовская гипотеза подтверждается — молодые, образованные горожане ориентируются на западный образ жизни, хотят больше демократии, свободы, открытости. Но уже к середине, и тем более — к концу 1990-х годов оказалось, что гипотеза не совсем верна. Наш «человек» воспроизводится, поскольку произошедшие изменения, включая и крах СССР, не коснулись базовых структур организации общества и государства.

Период относительной либерализации был очень коротким, он определялся крахом иерархических структур советской системы. С приходом Путина начался процесс реставрации почти всех главных советских институтов — «суверенной», или «управляемой демократии», то есть неконтролируемой населением центральной власти, тайной политической полиции, доминирования государства над экономикой, над судом, над системой массовых коммуникаций и системой образования. Поэтому довольно скоро стал восстанавливаться и привычный тип приспособления к репрессивному, авторитарному государству».

ИВАН КРАСТЕВ: КРИМИНАЛИЗАЦИЯ ЭТНОНАЦИОНАЛИЗМА В ЦВЕ

В рамках нашей конференции интересна и другая теория Ивана Крастева. В статье для The Guardian он написал, что правая политическая гегемония в таких странах, как Польша и Венгрия, является прямым следствием пустоты, возникшей в результате разрыва между либерализмом и национализмом в конце 1990-х годов.

Националисты и либералы были союзниками в свержении коммунизма в 1989 году. Но опыт Югославии убедил либералов в том, что заигрывание с национализмом ни к чему хорошему не приведет и заставил определять либерализм как антинационализм. Это подорвало избирательную поддержку либеральных партий, сделав их полностью зависимыми от успеха экономических реформ. Умеренные националисты были вытеснены в нелиберальный лагерь, а любое выражение этнонационализма было почти криминализировано.

Либералы из Центральной и Восточной Европы хотели, чтобы общества справлялись со своим прошлым так же, как в Германии. Но в отличие от немецких националистов в 1945 году, центральноевропейские националисты в 1989 году чувствовали себя победителями. Большинство поляков считали абсурдом прекратить восхвалять националистически настроенных лидеров, которые рисковали своей жизнью, чтобы защитить Польшу от Гитлера или Сталина.

Национализм является органической частью любой демократической политической сцены. Признание этого факта должно быть частью решения его растущего влияния.

ШОН ХЕНЛИ: АНТИНАЦИОНАЛИЗМ НИКОГДА НЕ СУЩЕСТВОВАЛ В ЦВЕ

Особенно тезис Крастева интересен в рамках нашей конференции, потому что с ним не согласен другой наш участник — Шон Хенли, политолог из Университетского колледжа Лондона. В своей статье он объясняет, что теория Крастева не имеет никакого отношения к действительности. Антинационализм никогда не существовал в Центрально-восточной Европе. В 1990-е годы, как и сегодня, самым значительным препятствием на пути реализации всеобъемлющего, плюралистического видения либеральной демократии была само собой разумеющаяся идея о том, что национальное государство является собственностью и инструментом титульного национального большинства.

ЕС внес защиту национальных меньшинств в Копенгагенские критерии 1993 года. Однако, поскольку фактическое насилие становилось менее вероятным, Европейская комиссия все больше внимания уделяла экономическим критериям и закрывала глаза на остававшиеся демократические недостатки, если страны обещали стремиться к европейским стандартам. Либеральные правительства были обязаны принять законы о не дискриминации и подписать конвенцию о защите национальных меньшинств, но это воспринималось как необходимое зло, которое должно проходить через законодательные органы как можно тише.

Хотя антинационалистические идеи когда-то были слышны среди многих интеллектуалов-диссидентов, историческая возможность оспорить этнические националистические допущения была упущена. В либеральной когорте Центральной Европы не было ни одной партии, которая бы преследовала что-либо похожее на либеральный антинационализм в немецком стиле, который воображает Крастев. Более разумная аналогия с Западной Европой — консерватизм Дэвида Кэмерона. Он был готов поддержать либеральные нормы и осудить крайне правый национализм, но обращаясь к электорату был националистическим, когда это необходимо. Это недостаточно нелиберально, чтобы повредить либерализму там, где он существовал, и недостаточно либерально, чтобы привить его там, где его не было.

Проблема либерального антинационализма в Центральной Европе не в том, что он зашел слишком далеко, а в том, что его никогда не было. Притворяясь, что было как-то иначе, мы можем помешать зарождающимся движениям в регионе, состоящим в основном из молодежи, а они сейчас бросают вызов нелиберальным допущениям, которые определили параметры практически всей политической конкуренции с 1989 года.

ГЕЛЬМАН: ТЕХНОКРАТИЧЕСКИЕ ЛОВУШКИ ПОСТСОВЕТСКИХ РЕФОРМ

В английском языке есть понятие politics, борьба за достижение, осуществление и удержание власти, и policy, то есть политический курс. После распада СССР в Евразии разворачивались противоречивые процессы с точки зрения соотношения politics и policy. Этому посвящена статья Владимира Гельмана, профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге.

«Реализация в России и других постсоветских странах технократической модели столкнулась с множеством проблем. Пожалуй, наиболее значимыми из них стали неэффективность аппарата государственного управления и влияние на policy различных групп интересов. Будучи выставлена за дверь со всеми формальными акторами, способными помешать policy, — избирателями, партиями и депутатами, — politics тайком проникала в окно вместе с влиятельными неформальными акторами — олигархами, лоббистами, родственниками и доверенными лицами политических лидеров, на деле мешавшими policy куда больше. И если в 1990-е годы расцвет групп интересов отчасти был побочным эффектом упадка административного потенциала новых государств, своего рода «детской болезнью» постсоветских преобразований (в таких странах, как Украина и Молдова, она затянулась вплоть до 2010-х годов), то в 2000-е это явление, ставшее атрибутом «недостойного правления» в постсоветской Евразии, приобрело черты «хронического заболевания». Не то чтобы рентоориентированный характер государственного управления не оставлял места для реформ политического курса, но он все больше превращал их в факультативный пункт повестки дня для президентов и правительств.

(…) Вместе с тем о полной изоляции policy от politics зачастую не могло быть и речи, то есть технократическая модель имела мало шансов на реализацию в «чистом» виде. По крайней мере там, где сохранение политическими лидерами своего положения зависело от восприятия их общественным мнением, policy испытывала не меньшее, а порой и большее давление со стороны politics, чем в рамках политической модели. (…) В результате постсоветские реформаторы-технократы оказывались между молотом тех ожиданий успехов, которые возлагали на них политические лидеры и общественное мнение, и наковальней сопротивления их политическому курсу со стороны заинтересованных групп и государственного аппарата».


В оформлении публикации использовано фото президента Польши Леха Валенсы и президента России Бориса Ельцина. Кремль. 01.05.1992. Лех Валенса (слева) и Президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин на подписании Договора между Российской Федерацией и Республикой Польшей о дружественном и добрососедском сотрудничестве. Источник

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne