Мегаагломерации в коронавирусном тупике. Как пандемия способна трансформировать жизненную среду

Распространение коронавируса обнаружило риски гиперурбанизации в глобальном масштабе: жизнь крупных городов и агломераций оказалась парализованной в считанные дни, что поставило под угрозу благосостояние миллионов людей, особенно тех, чьи доходы критически зависят от типичной для постиндустриального города экономики услуг. Экономический обозреватель Николай Проценко и урбанист Михаил Векленко проанализировали, как коронавирус изменит городскую среду в России и за ее пределами

Николай Проценко, экономический обозреватель

Михаил Векленко, урбанист, руководитель АНО «Фабрика города»

Распространение коронавируса обнаружило риски гиперурбанизации в глобальном масштабе: жизнь крупных городов и агломераций оказалась парализованной в считанные дни, что поставило под угрозу благосостояние миллионов людей, особенно тех, чьи доходы критически зависят от типичной для постиндустриального города экономики услуг. Даже если выход из карантина произойдет в ближайшие недели, нельзя исключать новых волн пандемии — при таком развитии событий следует ожидать принципиальных изменений систем расселения, самого верхнего этажа пространственной организации общества. Но при любом дальнейшем сценарии память о жизни в заложниках у большого города останется надолго, социальное дистанцирование может стать устойчивой привычкой, а это означает, что формы расселения, альтернативные крупным городам, будут приобретать всё большую актуальность — наряду с новыми технологиями и трудовыми навыками, соответствующими изменившейся реальности. Многие территории, еще вчера считавшиеся депрессивными и мало соответствующими стандартам качественной современной жизни, в этой ситуации получают естественные преимущества, однако реализовать их на практике удастся только при наличии качественного местного самоуправления.

Прочь из мегаполисов

Массовая реакция на пришествие коронавируса во многих странах напомнила о рамочном сюжете «Декамерона» Джованни Боккаччо — произведения, написанного вскоре после самой знаменитой до недавнего времени европейской эпидемии — «Черной чумы» середины XIV века. Чтобы спастись от неизбежной смерти в охваченной чумой Флоренции (на тот момент это был один из крупнейших городов Европы с населением около 100 тысяч человек), несколько горожан спасаются бегством в не затронутую эпидемией сельскую местность, где рассказывают друг другу разные увлекательные истории.

Похожие действия по мере разворачивания пандемии предприняли тысячи людей по всему миру. К примеру, в России еще в марте, до введения властями режима «самоизоляции», резко выросло бронирование авиабилетов в один конец на южных направлениях (Сочи, Ростов-на-Дону, Краснодар, Симферополь), подскочила статистика долгосрочных бронирований апартаментов на курортах, а когда ограничения уже начали действовать, самым популярным сегментом аренды недвижимости стало загородное жилье.

В Италии, где главные очаги коронавируса возникли на высокоразвитом и плотно урбанизированном севере страны, многие решили «пересидеть» коронавирус в южных регионах, таких как Сицилия, Калабрия и Апулия, где еще во многом сохранилась традиционная система расселения с небольшими городками и автономными сельскими коммунами. Одним из побочных эффектов этого стало распространение вируса по всей стране. С аналогичной проблемой столкнулись и южные регионы России, в частности, Дагестан, куда после начала ограничений вернулись многие из тех, кто перебрался в столицы.

Тем не менее, очевидно, что наиболее сильный удар коронавирус нанес по крупным агломерациям с максимально плотной концентрацией населения. Эту гипотезу подтверждает статистика пандемии в США. По состоянию на конец апреля, наибольшее количество подтвержденных случаев заражения — почти 300 тысяч, то есть порядка 30% от общего количество по стране — было выявлено в штате Нью-Йорк, основная часть населения которого проживает в Нью-Йоркской мегаагломерации, для которой характерна предельно плотная высотная застройка. Для сравнения, в Калифорнии, где в основе агломерационной структуры лежит мало- и среднеэтажная низкоплотная застройка, на конец апреля было выявлено лишь около 46 тысяч случаев коронавируса.

Чем бы ни закончилась пандемия коронавируса, уже сейчас понятно, что масштабы ее риска для жизни людей несопоставимы с многими прежними эпидемиями, которые пришлось пережить человечеству (для сравнения, от Черной чумы XIV века, по разным оценкам, умерло от трети до половины тогдашнего населения Европы). Однако экономический эффект может оказаться исключительно мощным, поскольку из-за введения карантинных мер незамедлительно произошел коллапс многих секторов экономики, типичных именно для крупных городов и агломераций. По данным мониторинга, проводимого специалистами РАНХиГС и Института экономической политики им. Гайдара, в России уже к середине апреля произошло падение спроса более чем на 90% в таких сегментах, как услуги турагентств, продажа ювелирных изделий, пассажирские авиаперевозки, обувной и одежный ретейл, салоны красоты, спорт, а по многим другим направлениям городской экономики услуг спад спроса превысил 50%.

Рассчитывать на то, что восстановление этой экономики, причем в глобальном масштабе, произойдет автоматически сразу после того, как карантинные ограничения будут сняты, очень сложно. Во-первых, ряд мер социального дистанцирования будет сохранен, что неизбежно отразится на сфере услуг, предполагающих массовые скопления людей, наподобие торговых центров и развлечений. Во-вторых, за период карантина произойдет серьезное падение доходов населения — на оплату привычных для жителей крупных городов сервисов у многих просто не будет денег. В-третьих, массовая потеря рабочих мест породит в крупных городах социальные проблемы вплоть до ухудшения криминальной обстановки, что также вряд ли будет способствовать быстрому возвращению к «нормальной жизни».

Все эти проблемы открывают принципиально новые вызовы перед экспертным сообществом — урбанистами, стратегами в сфере экономической политики, практиками городского управления и т.д.

Пределы экологической ниши

История с коронавирусом подтвердила еще одну известную историческую закономерность массовых эпидемий: их центрами, как правило, становились крупные перенаселенные города, где статистика смертности нередко значительно превышала «среднюю температуру по больнице» (та же Флоренция потеряла от Черной смерти около двух третей своего населения, в Каире во время эпидемии холеры в 1831 году умерло 13% жителей, что существенно больше, чем обычная доля жертв этого заболевания и т.д.). Иными словами, нет ничего удивительного в том, что коронавирус начал своё шествие по планете из китайского города Ухань, где, по официальным данным, проживало 12 млн человек — не самый, кстати, крупный по китайским меркам город.

Однако сами по себе эпидемии исторически являлись лишь одним из многих факторов, углубляющих уже созревшие в обществе и экономике кризисные тенденции. Например, Чёрная чума лишь дополнила другие бедствия, сигнализировавшие о том, что занимаемая людьми позднего европейского средневековья экологическая ниша была насыщена до предела. Эпидемии, войны, восстания крестьян и горожан, нехватка плодородной земли — XIV век вошёл в европейскую историю как время системного кризиса феодализма, исчерпавшего свои возможности развития. Катастрофическая «чума Юстиниана», поразившая Средиземноморье в середине VI века, способствовала окончательной дезинтеграции территории бывшей Римской империи и ознаменовала наступление «темных веков» европейского средневековья. 

В схожей ситуации сегодня оказалась и мировая капиталистическая система, по многим оценкам, давно приблизившаяся к состоянию терминального кризиса, за которым может произойти ее переход в некое новое качество. Одним из симптомов этого кризиса стала нарастающая деформация систем расселения — наивысшего уровня пространственной организации человеческой жизни, который по-прежнему плохо изучен специалистами (в отличие от более низких уровней — отдельных поселений, таких как города и села, внутригородских пространств и отдельных зданий и помещений). Стремительное шествие глобализации породило любопытный пространственный парадокс: капитализм как система окончательно приобрёл всемирный характер, но при этом его «приводные ремни» всё более концентрировались в ограниченном количестве узлов — мегаагломераций. Поэтому массовое бегство из крупных городов напомнило не только о том, что в тёплых краях переживать внезапные катаклизмы по определению проще, но и о зачастую неудовлетворительном качестве жизненной среды, которая сложилась в мегаполисах.

Само формирование мегаагломераций во многом было ответом на меняющуюся в глобальном масштабе структуру разделения труда, определяемую таким вековым трендом, как «смерть деревни» — по определению знаменитого британского историка Эрика Хобсбаума, для большинства человечества Средневековье закончилось лишь после Второй мировой войны. В рамках этой новой структуры разделения труда формировалась и специализация крупнейших урбанизированных территорий.

В качестве наиболее явных примеров можно привести Большой Лондон (порядка 9 млн человек) и Нью-Йорк-сити (24 млн человек) — центры мирового накопления финансового и культурного капитала, обслуживающие сливки «золотого миллиарда». Китайские мегаагломерации с населением в десятки миллионов человек в целом вполне адекватно соответствовали той функции «мастерской мира», которую Китай взял на себя уже давно. Кроме того, в Китае просто слишком много народа, а стремительная капиталистическая урбанизация началась сравнительно поздно: ещё в 1960 году доля городского населения КНР составляла всего 16%, поэтому в процесс глобальной «смерти деревни» Китай включился с опережающей скоростью.

С этой точки зрения, в России формирование мегаагломераций наподобие Московской и Санкт-Петербургской исходно выглядело совершенно бессмысленным, учитывая структуру российской экономики, по-прежнему зависящей от экспорта различного сырья (нефти, газа, зерна, металлов, леса и т. д.), которое добывается далеко за пределами столиц. Однако разрастание крупных городов вполне соответствовало той траектории, по которой Россия уверенно двигалась в последние несколько лет — в направлении периферии глобальной капиталистической системы.

Мегаагломерации мировой периферии — в качестве наиболее характерных примеров можно привести индийский Мумбаи, пакистанский Карачи, нигерийский Лагос и т.д. — становятся не полноценными городами, а некими урбанизированными территориями, которые поглощают избыток населения, не требующийся при производстве сырьевой продукции, которое само по себе становится всё более «безлюдным». Всеобщая цифровизация в конечном итоге добралась и до сельского хозяйства, завершая его превращение в крупный сегмент промышленного производства с соответствующими технологиями. Тем же, кто вынужден перебираться из сельской местности и мелких городов в мегаагломерации, достаются не пресловутые «высокотехнологичные рабочие места», а низкооплачиваемая и нестабильная работа в сфере услуг, которая теперь оказалась в зоне наибольшего риска. При соответствующем уровне социальной (образование, здравоохранение), транспортной, досуговой и прочей инфраструктуры. 

Самоизоляция в режиме 20/80

Определенный отток людей из растущих мегаагломераций наблюдался уже довольно давно — феномен дауншифтинга был хорошо заметен еще в середине 2000-х годов. С точки зрения категорий классической политэкономии, дауншифтеров можно было разделить на две группы: одни использовали этот режим для принципиально новой организации своего труда, основанной на интернет-технологиях, другие же попросту извлекали рентные доходы, к примеру, сдавая постоянно растущее в цене жилье в крупных городах. Очевидно, что коронавирусный кризис показал перспективность первой стратегии — ценность дистанционного труда и соответствующих навыков в новой реальности будет стремительно возрастать, а вместе с ней и ценность подходящих для этого пространств.      

Как утверждают бизнес-консультанты, многие бизнесмены благодаря коронавирусу облегчённо вздохнули: им больше не надо тратить время на бессмысленные совещания и встречи, а в перспективе и платить за аренду дорогостоящих офисов — большинство вопросов, оказывается, можно комфортно решать в режиме онлайн, находясь в любой точке планеты. Следовательно, станет увеличиваться спрос на комфортные жизненные условия вдали от крупных городов, и это будет уже не очередная волна дауншифтинга, а фактически новое распределение трудовых ресурсов, прежде всего в сфере интеллектуального труда. Тех, кто примет решение, что большой город уже не имеет решающей ценности для качества жизни, будет всё больше, и это будет сопровождаться стремительным развитие дистанционных технологий управления на уровне как бизнеса, так и государства.

Хотя усиление этого тренда не означает, что местом для самоизоляции станет преимущественно сельская местность — скорее, взоры тех, кто может перевести свою работу в онлайн-режим, будут обращены к небольшим и средним городам. Ещё недавно сдача в долгосрочную аренду за чисто символическую сумму домов в заброшенных исторических городах Европы казалась чем-то экстравагантным, но теперь такие начинания будут пользоваться всё большим вниманием. В конечном итоге выиграют территории, которые предложат новый формат жизни, и старые города с хорошим климатом и исторической архитектурой, дополненными высокоскоростным интернетом, развитыми логистическими сервисами и современными системами общественного транспорта, выглядят для этого наиболее подходящими кандидатами.

Однако бум новых технологий дистанционного управления, скорее всего, будет происходить там, где он уже имел место, — в наиболее технологически развитых странах. Сегодня эти технологии осваивает всё больше людей по всему миру, но главный вопрос заключается не в том, насколько вырастет количество пользователей Skype, Zoom и других подобных сервисов, а в том, кто сможет предложить на их базе принципиально новые продукты и технологии для изменившейся реальности, ориентированные на новые поведенческие и потребительские навыки. Скорее всего, появление таких продуктов — вопрос ближайшего года-двух, и разработаны они, видимо, будут там, где уже есть технологический задел.

Но принципиальные коррективы в облик «послекоронавирусного мира» будет вносить и количество людей, которые выпадут (и уже стремительно выпадают) из экономики, потеряв не только средства к существованию, но и возможность заработать на жизнь своим «традиционным» трудом. В этой ситуации большую роль играет накопленная перед кризисом «подушка безопасности» — очевидно, что в России она ниже, чем, к примеру, в странах Евросоюза. При этом уровень компетенций немалой части жителей крупных российских городов столкнётся с падением спроса в ситуации, когда от людей потребуется дистанционная включённость в мировую экономику, возможная лишь при условии таких навыков, как, скажем, владение иностранными языками.

С такими рисками придётся иметь дело, конечно же, не только России. Обратной стороной нарастающей самоизоляции управленцев и лиц, принимающих решения, практически наверняка окажется дальнейшее усиление глобального неравенства, давно ставшее одним из главных симптомов системного кризиса капитализма. Роскошь дистанционной работы смогут позволить себе далеко не все, а для тех, кто не обладает необходимыми для этого компетенциями, перспективы выглядят весьма мрачно.

«Дискуссии о неравенстве в Америке часто фокусируются на растущем разрыве между нижними 99% и верхним 1%. Однако увеличился и другой разрыв — между верхними 20% и всеми остальными, и этот разрыв будет резко усилен нынешним кризисом. В последние десятилетия доходы богатейших 20% американцев выросли существенно выше, чем тех, кто находится ниже в иерархии доходов. Эти люди гораздо чаще происходят из полных высокообразованных семей, это высокооплачиваемые профессионалы или менеджеры, живущие в полностью оснащенных интернетом домах, которые будут обеспечены телекоммуникациями, а их дети имеют собственные комнаты и не мешают режиму домашней работы. В ходе этого кризиса большинство этих людей будут иметь стабильные заработки, а все необходимое будет доставляться им до дверей», — утверждает в своем недавнем комментарии для влиятельного американского издания Politico гарвардский профессор Теда Скочпол, один из крупнейших ныне живущих специалистов по социальным революциям.

Возможность полноценной дистанционной организации труда и жизнедеятельности действительно становится преимуществом классового характера. Идея креативного класса, основным средством производства которого является его интеллект, может превратиться из гипотезы в реальность, хотя и принципиально иную, чем та, на которую рассчитывали ранние теоретики постиндустриального общества. На противоположном полюсе нового разделения труда оказывается прекариат — основная масса населения мегаагломераций, люди с неустойчивой занятостью, прежде всего в сервисном секторе.

Больших шансов найти достойное место в новом мире после коронавируса у этих людей, откровенно говоря, нет — а это, как следует из рассуждений Скочпол, до 80% населения ряда стран. Поэтому уже в ближайшем будущем можно ожидать новый всплеск протестной активности по всему миру, что, впрочем, лишь углубит уже имеющуюся тенденцию: 2019 год с его протестными выступлениями во Франции, России, Иране, Гонконге и других странах уже показал, что рост неравенства на фоне показного потребления элит вызывает всё большее неприятие в самых разных обществах. Неудивительно, что основные события разворачивались в крупных городах — «витрине» неолиберальной глобализации, оказавшейся ловушкой для миллионов людей.

Самоуправление как новая ценность

Для систем расселения такая структура общества с резко выросшим расселением уровня неравенства будет иметь драматические последствия.

Пока сложно представить, что перенаселённые мегаагломерации будут целенаправленно разгружаться — для этого необходимо прежде всего решать вопросы занятости, что потребует масштабной структурной перестройки экономики. Но даже если государство озаботится этим вопросом, то ему в первую очередь придётся иметь дело с первопричиной взрывного роста мегаагломераций — деградацией экономики и инфраструктуры в тех территориях, откуда происходил массовый отток населения.

Для России это в первую очередь регионы Дальнего Востока и Сибири, ряд территорий Поволжья и Нечерноземья. Восстанавливать хозяйственную активность на этих территориях сложно не только в силу непростых природно-климатических условий — этому определённо не способствует и сложившаяся там депрессивная социальная среда. Очагами экономической жизни в таких регионах остались лишь немногочисленные крупные предприятия, однако и они оказываются в зоне риска, особенно в нефтедобывающих регионах, которым в ближайшее время предстоит испытать негативные последствия от падения мировых цен на нефть и резкого сокращения добычи в рамках обновленной сделки ОПЕК+.

Но на грани гуманитарной катастрофы способны оказаться не только депрессивные территории, откуда бежит население, — к такому же состоянию могут приблизиться и российские мегаагломерации, неспособные предложить их растущему населению достойное качество жизни. Характерным симптомом этого является стабильный спрос на малогабаритное жилье в «человейниках» — в новых реалиях может оказаться, что его ликвидность будет измеряться в отрицательных величинах. По мере стремительной утраты ликвидности массового жилья будет лишь усугубляться ощущение «социальной клетки». Расширение массового строительства способствовало превращению ипотечных кредитов под низкокачественное жилье в фактический механизм прикрепления населения к мегаполисам, и это будет усиливать ощущение социальной фрустрации.    

Нынешняя массовая застройка в России в принципе не соответствует представлениям о комфортной среде, она лишь воспроизводит в гипертрофированном виде те модели градостроительства, которые во многих странах были признаны бесперспективными ещё в 1970-х годах. Примеры Китая, Гонконга и Сингапура, которые любят приводить девелоперы в оправдание своей гигантомании, бессмысленны: в России просто нет такого количества людей. Численность населения РФ в целом сопоставима с гиперагломерацией Пекин-Тяньцзинь — планы властей КНР по её развитию предполагали формирование единой урбанизированной территории площадью порядка 200 тысяч кв. км (более чем вдвое меньше территории Южного федерального округа), где проживает порядка 130 млн человек.

Вопрос о том, какие территории смогут воспользоваться открывающимися возможностями, напрямую упирается и в качество местного самоуправления, которое в России сложно назвать удовлетворительным — проблема постоянно ухудшающегося качества муниципального управления давно приобрела универсальный характер. Деградация местного самоуправления явственно дала о себе знать и в ситуации с национальными проектами, которые правительство Дмитрия Медведева за неполные два года так и не смогло сделать стимулом для роста экономики. Собранные в федеральный бюджет деньги лежали мёртвым грузом во многом потому, что не были проработаны механизмы их доведения до конкретных территорий, а сами территории оказались неспособны генерировать проекты развития при поддержке бюджетных средств. Точнее, в том, что такие проекты могут появиться «на земле», сомнений нет — другое дело, какими возможностями и полномочиями при этом обладает местное самоуправление.

В данном случае более чем уместно вновь вспомнить Китай, где успех многих инфраструктурных и промышленных проектов, запущенных после кризиса 2008 года, был связан именно с тем, что ряд ключевых полномочий был передан на низовой уровень, и эта децентрализация стала стимулом для активности территорий. В России же не только муниципальные, но и региональные чиновники в принципе не имеют мотиваций для этого в ситуации, когда любое их действие может быть истолковано контролирующими органами как превышение полномочий. В этих условиях единственным условно продуктивным видом деятельности для них уже давно остаётся распродажа муниципальной земли, что в конечном итоге и приводит к сращиванию интересов застройщиков и властей с плачевными последствиями для облика российских городов.

Практически полная ликвидация выборности глав местного управления лишь усугубляет эту проблему. Назначаемые в результате закулисных договорённостей сити-менеджеры сменяются один за другим, оставляя за собой всё новые разрешения на строительство «человейников» и торговых центров, которые их преемникам остаётся лишь признать как данность. В ряде случаев этот круговорот бесконечно меняющих друг друга лиц напоминает дурную бесконечность. Неэффективность сырьевой экономики в совокупности с фактическим демонтажем муниципального самоуправления будет препятствовать тому, чтобы Россия смогла внести свой вклад в формирование новых систем расселения, даже при наличии такого ресурса, как огромная территория. Главным фактором конкурентоспособности городов в новых реалиях окончательно станут накопленные компетенции, границы действия которых будут всё менее ощутимыми. В этом смысле глобализация вряд ли прекратится, но выиграют от её нового формата только те территории, которые смогут привлекать высококачественный человеческий капитал благодаря сочетанию комфортной жизненной среды, новых услуг (а также новых форматов старых услуг) и полноценного местного самоуправления.


Публикации по теме:

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог