Три этапа Перестройки: непреднамеренная эволюция

Дмитрий Травин, профессор факультета экономики, и научный руководитель Центра исследований модернизации, считает, что перестройка – это наполовину полный «стакан». Пессимисты полагают, будто бы никаких перемен перестройка не принесла, и советский тоталитаризм просто сменился российским авторитаризмом. Однако на самом деле наиболее сложный этап преобразований наша страна прошла, осуществив рыночные реформы и преодолев серьезные структурные искажения экономики, накапливавшиеся со сталинских времен. У России есть все шансы успешно завершить процесс модернизации. Об этом в главе нашей новой книги по стопам конференции «1989: великие ожидания 30 лет спустя»

Дмитрий Травин, научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге

В самом начале Перестройки никакой, собственной говоря, перестройки советской экономической системы вообще не предполагалось. Тем более не предполагалось осуществлять серьезные реформы, меняющие характер социального строя. К власти пришла группа людей с довольно разными представлениями о том, как следует развиваться Советскому Союзу в обозримой перспективе [Травин 2010: 102 – 119]. Объединяло их в основном представление о том, что дальше «так жить нельзя», но как конкретно следует жить руководители коммунистической партии и советского правительства не знали. Дальнейшая судьба сильно разошедшихся между собой во взглядах генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачева, председателя Совета министров СССР Николая Рыжкова, секретаря ЦК по организационной работе (второго по значению лица в партии) Егора Лигачева, секретаря ЦК (либерального идеолога преобразований) Александра Яковлева, секретаря ЦК (автора концепции экономических реформ Перестройки) Вадима Медведева, главы московского городского комитета КПСС (будущего президента России, лидера реформ 1990-х гг.) Бориса Ельцина, министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе и председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова показывает, что все они видели будущее по-разному. Более того, по ходу Перестройки они по-разному эволюционировали в своих воззрениях на это будущее.

«Совершенствование социализма»: «перестройка» до Перестройки

Неопределенность представлений партийно-государственной верхушки Советского Союза была связана с несколькими обстоятельствами.

Во-первых, все они принадлежали к поколению шестидесятников – людей, сформированных в постсталинскую эпоху идеологией ХХ съезда КПСС [Гельман, Травин 2013; Мау 1995: 10 – 11]. Шестидесятники хорошо представляли себе ошибки и преступления советского руководства прошлых лет, искренне стремились отойти от губительного курса, связанного с «культом личности» вождя, но при этом часто идеализировали социализм. Они полагали, что можно построить так называемый социализм с человеческим лицом. И в этом своем стремлении к трансформации социализма шестидесятники руководствовались не знаниями фактов, а лишь добрыми намерениями. Когда выяснилось, что по крайней мере в экономике этими добрые намерениями «выложена дорога в ад», идеологи Перестройки вынуждены были экстренно трансформировать свои взгляды, и каждый делал это, исходя из личного жизненного опыта, случайно полученной по ходу преобразований информации, слухов, страхов, эмоций и всего того груза текущих обстоятельств, под давлением которого всегда находятся руководители государства.

Во-вторых, среди представителей партийной верхушки не было профессиональных экономистов, способных реально представить себе, с какими трудностями столкнется страна в ходе осуществления преобразований. Николай Рыжков обладал опытом советского хозяйственника, Вадим Медведев был советским политэкономом, но ни «красные директора», ни «красные профессора» не обладали знаниями, необходимыми для работы в условиях перемен. Более того, этими знаниями не обладали даже советские академики, являвшиеся, скорее, администраторами от науки, чем настоящими учеными, знакомыми с опытом зарубежных реформ и достижениями западной науки, эти реформы проанализировавшей. Между руководством страны и реальной наукой существовал огромный разрыв. Привлечь к консультированию члены политбюро ЦК КПСС могли только академиков и членов-корреспондентов АН СССР, которые были им известны. И это вынуждало Перестройку учиться на собственных будущих ошибках, а не на чужих.

В-третьих, руководители страны были, по всей видимости, психологически не готовы к тем масштабам перемен, которые реально требовались Советскому Союзу. Ведь даже человек, исходящий из представлений, что «так жить нельзя», далеко не всегда готов будет изменить свою жизнь, если поймет, насколько трудной и опасной станет она на пути к светлому будущему. Идеология шестидесятничества и отсутствие серьезных знаний о состоянии дел в обществе, рыночной экономике, процессе реформирования хозяйственной системы настраивали лидеров Перестройки на мысль о том, что трансформация вряд ли будет существенной. Требуется что-то подправить в управлении страной, существенно подтянуть дисциплину, вложить ресурсы в развитие… а дальше все быстро наладится. Когда же выяснилось, что при подобном подходе ситуация, скорее, ухудшается, чем улучшается, некоторые руководители растерялись и стали откровенно тормозить преобразования, откладывая необходимые для реформ меры на неопределенное будущее под тем предлогом, что страна пока еще не готова к переменам, следует досконально изучить новые обстоятельства, а осуществлять на практике можно лишь те меры, которые не приведут к ухудшению жизни советского народа.

Весь этот комплекс обстоятельств обусловил то, что на начальном этапе Перестройки не только серьезных экономических реформ, но даже собственно перестроечных мер не осуществлялось. Популярность Горбачева была связана с тем, что он заявил о необходимости говорить правду [Горбачев 1986]. А провозглашение так называемого курса ускорения социально-экономического развития означало, скорее, интенсивное использование уже сложившихся к тому времени подходов, а не разработку новой эффективной стратегии преобразований. Ускорение предполагало, что лучше должны функционировать важнейшие факторы производственного процесса – средства производства и рабочая силы. Для того, чтобы улучшить функционирование средств производства, предполагалось оснащать предприятия новой техникой. Газета «Правда» пестрела статьями о развитии машиностроения [Согрин 2001: 18]. А для того, чтобы повысить качество рабочей силы, предполагалось бороться с пьянством и алкоголизмом в надежде на то, что трезвый работник окажется умелым, инициативным и дисциплинированным. В Совмине СССР проводились длительные совещания по вопросу, является ли кефир алкогольным напитком [Рыжков 1995: 97]. Таков был подход всего политбюро ЦК КПСС во главе с М. Горбачевым, хотя персонально первое направление работы ассоциировалось с Н. Рыжковым, а второе – с Е. Лигачевым.

Единственное начинание, которое можно счесть в какой-то мере перестроечным на начальном этапе развития, – это закон «Об индивидуальной трудовой деятельности». Формально он позволял вводить в производственную сферу частнособственнические принципы. Однако на практике это было, скорее, дополнение к системе личных подсобных хозяйств, давно уже допускавшихся при социализме, чем переход к капиталистическому хозяйствованию с использованием наемного труда.

Примерно полтора года потребовалось на то, чтобы убедиться в бесперспективности подобного подхода к решению экономических проблем. Без перестройки всей системы советских институтов ускорение делало зияющие высоты социализма не более высокими, а более зияющими. Попытка развивать машиностроение ради улучшения технической оснащенности предприятий могла увеличить число так называемых «долгостроев», но не стимулировала предприятия эффективно использовать новую технику. Попытка бороться с пьянством привела к тому, что советская бюрократия вырубала виноградники ради демонстрации своей деятельности, а потребитель переходил к использованию самогона и разного рода вредных для здоровья спиртосодержащих жидкостей. Более того, как плохое использование финансовых ресурсов, направленных на строительство предприятий машиностроения, так и снижение поступлений в бюджет средств от продажи алкоголя, привели к обострению финансовых проблем Советского Союза, что в будущем (когда начались настоящие перестроечные мероприятия) существенным образом осложнило осуществление экономических преобразований.

Настоящая Перестройка началась лишь в 1987 г. В правительстве над идеями преобразований стала работать группа, возглавленная лично Н. Рыжковым, а также секретарем ЦК КПСС по экономическим вопросам Николаем Слюньковым [Павлов 1995: 39]. Но М. Горбачев сформировал и специальную научную группу для подготовки реформ, или, точнее, для совершенствования системы управления экономикой, как это тогда называлось. Возглавил группу В. Медведев, ставший к тому времени секретарем ЦК КПСС. В группу вошел ряд высокопоставленных ученых-экономистов, как из университетско-академической среды, так и из числа практических работников сферы управления хозяйственной системой [Медведев 1994: 49, 55]. Работа этой перестроечной группы исходила уже из того, что можно радикальным образом менять некоторые экономические институты, однако отказываться от социализма, как важнейшего исторического завоевания советского народа, никто не планировал. По всей видимости, эти «прорабы Перестройки» с большим почтением относились к идеям рыночного социализма, к опыту югославской системы рабочего самоуправления и к идейному наследию задавленной танками Пражской весны 1968 г., однако плохо представляли себе конкретные экономические проблемы, которые могут возникнуть при реализации отдельных рыночных начал без трансформации отношений собственности.

Рыночный социализм и встроенные ограничители реформ

Экономическая реформа эпохи Перестройки была обречена на неудачу. Конечно, такого рода вывод легко делать задним числом, когда мы уже знаем, как все получилось в действительности. На рубеже 1987-1988 гг., когда начинали реализовывать новую систему управления, подобный вывод был совершенно не очевиден. Надежд было много, в том числе и у автора этих строк, поскольку наши знания особенностей советской хозяйственной системы и опыта зарубежных реформ были плохи у подавляющего большинства экономистов: от пожилых академиков до молодых аспирантов. Можно выделить два основных момента, повлиявших на провал перестроечных преобразований.

Во-первых, структура советской экономики, унаследованная от эпохи сталинской индустриализации и «доработанная» в хрущевскую и брежневскую эпохи, оказалась такой, что ее вообще невозможно было трансформировать без серьезных негативных последствий для значительной части населения страны [Травин 2016: 10 – 26; Травин, Гельман, Заостровцев 2017: 36 – 55].

Советская экономика формировалась не с ориентацией на рыночный спрос, а преимущественно для укрепления обороноспособности Советского Союза. Причем, милитаризация хозяйственной системы распространялась не только на ВПК (военно-промышленный комплекс), как таковой. Она пронизывала большую часть экономики. Производство вооружений нуждалось в соответствующих приборах и других компонентах, производимых на формально гражданских предприятиях. Все это в целом требовало большого объема сырья и материалов. Строительство многих объектов осуществлялось в оборонных целях, и это поглощало силы строительной индустрии. Весь этот огромный комплекс предприятий, значительно более мощный, чем ВПК в узком смысле слова, принципиально не готов был работать на удовлетворение потребностей населения. Распространенные в годы Перестройки иллюзии о возможности конверсии так называемой «оборонки» были не более чем иллюзиями. Конверсия сложных производств нуждается в частных инвестициях, в производственном опыте и в импортировании технологий из тех стран, где рыночная экономика развивалась гармонично и не подменялась милитаризацией. Идея совершенствования социализма, возобладавшая в годы Перестройки, принципиально исключала частные инвестиции и импорт технологий. Поэтому многие предприятия, связанные с военным производством, были обречены либо на то, чтобы по-прежнему требовать у государства заказов или субсидий, либо на то, чтобы сворачивать производство, оставляя трудовой коллектив без средств к существованию и формируя у людей ненависть ко всяким переменам.

Похожая ситуация сложилась не только в ВПК, но и в целом ряде отраслей экономики, которые формально работали на конкретного потребителя. Развитие этих отраслей в СССР определялось не реальной рыночной потребностью, а амбициями и пробивной силой директорского корпуса. Сильные лоббисты с орденами на груди и связями в ЦК КПСС могли добиться расширения никому не нужного производства, тогда как ни Госплан, ни отраслевые министерства не способны были поставить преграду на пути неэффективного инвестирования. В итоге получалось так, что, когда государство перестало оплачивать массовые закупки сельскохозяйственной техники и продукции станкостроения, комбайны, трактора и разнообразное производственное оборудование оказалось никому не нужны. А последствия для трудовых коллективов были те же самые, что и для коллективов предприятий ВПК: нищета, депрессия и ненависть ко всяким преобразованиям.

Следует подчеркнуть принципиально важную для понимания проблем Перестройки вещь: структура советской экономики исходно предопределяла большие проблемы при реализации экономических реформ; они не могли бы пройти безболезненно ни при каком сценарии. Попытка провести преобразования так, чтобы ни идеи социализма, ни благосостояние народа не пострадали, обрекали реформы на неудачу. А в том случае, если бы «прорабы Перестройки» отказались от таких «священных коров» социализма, как стабильность цен, полная занятость и государственная собственность, реформы могли трансформировать экономику, но обрекали бы на неудачу самих «прорабов». Именно такая судьба постигла в итоге реформаторов 1990-х гг., которым удалось с большими издержками создать работающую рыночную экономику, но общество обвинило этих реформаторов во всех постигших его на переломе бедах [Травин, Маргания 2011: 671 – 716].

Во-вторых, идеи рыночного социализма, популярные в шестидесятнических кругах, продемонстрировали к середине 1980-х гг. свою неэффективность [Михайлович 1986; Васильев: 1991; Травин, Маргания 2004: 201 – 246]. Поэтому стремление строить социализм с человеческим лицом вместо «бесчеловечного капитализма» обрекало реформаторов на дополнительные проблемы, помимо тех, которые определялись наследием сталинской экономики.

Отсутствие частной собственности наряду с отрицанием идей административного социализма предопределяло в условиях рыночного социализма реализацию системы рабочего самоуправления. Трудовые коллективы должны были сами выбирать директоров, формировать СТК (советы трудовых коллективов) и по сути дела определять стратегию развития предприятий. Как показал хорошо изученный к тому времени на Западе югославский опыт, давление трудовых коллективов на менеджмент способствовало стагнации производств. Работники стремились потратить как можно больше средств на зарплату, и директора вынуждены были поощрять эти желания. Соответственно, на развитие и техническое перевооружение оставалось немного свободных средств. Более того, работники стремились закрепить за собой рабочие места, с неприязнью относились к расширению штатов, а в некоторых случаях даже настаивали на том, чтобы хорошо оплачиваемое рабочее место переходило по наследству от отца к сыну. Неудивительно, что в Югославии подобный подход к экономике породил безработицу.

Наряду с безработицей система рабочего самоуправления порождала инфляцию, поскольку задачу осуществления инвестиций государство брало на себя, не имея для этого достаточных средств, а также, не имея возможности наказать заемщика, не способного своевременно расплатиться с банком. В общем, рыночный социализм, с одной стороны, решал некоторые проблемы административного социализма (например, наполнял прилавки магазинов потребительскими товарами), а с другой – усугублял иные проблемы (устранял гарантированную занятость и стабильность цен, которые в СССР худо-бедно удавалось сохранять). Если бы советские реформаторы эпохи Перестройки были внутренне независимы от шестидесятнической идеологии поиска социализма с человеческим лицом, они, возможно, решились бы преодолеть систему встроенных ограничителей, характеризующих любое коллективистское общество. И тогда уже в процессе Перестройки началось бы движение к рыночной экономике. Однако вряд ли подобное было возможно. Конечно, многие шестидесятники приняли «капиталистический» рынок и «буржуазную» демократию независимо от возраста и мировоззрения, связанного с принадлежностью к определенному поколению. Но в целом шестидесятничество все же не было готово к осуществлению столь радикальных трансформаций. Поэтому совершенствование системы управления советской экономикой пошло по пути перестройки общества, которое практически невозможно было успешно перестроить.

Провал рыночного социализма

В июне 1987 г. собрался очередной пленум ЦК КПСС, на котором была утверждена концепция коренной перестройки системы управления экономикой [О коренной перестройке… 1987]. Но осуществлявшееся с 1988 гг. преобразование системы управления никакие старые проблемы не разрешило, однако создало ряд новых.

Во-первых, у государства обострились финансовые проблемы в связи с необходимостью содержать предприятия, не вписавшиеся в реформу.

Традиционно советская экономика строилась на перераспределении значительных денежных средств от относительно хорошо работавших предприятий к плохо работавшим или даже планово-убыточным. Завод или фабрика, производившие продукцию, пользующуюся спросом населения, должны были отдавать свою прибыль государству (за исключением сравнительно небольшой суммы, входившей в фонды экономического стимулирования), а затем эти деньги использовались на поддержку других заводов и фабрик, а также на строительство многочисленных новых объектов. Однако в «квазирыночной» системе, созданной за годы Перестройки, успешно функционирующие предприятия получили возможность по-настоящему хорошо зарабатывать и поощрять материально свои трудовые коллективы. Казалось бы, плохо работающие предприятия должны были в этих условиях закрыться или должны были быть проданы эффективному частному собственнику, готовому вложить средства в их реконструкцию. Но принципы социализма, а также опасения массового недовольства со стороны населения, не позволяли пустить дело «на самотек». Ни безработица, ни частная собственность не допускались. Реформаторы полагали, что социализм с человеческим лицом должен иметь только плюсы и каким-то образом работать на пользу людей без всяких минусов, свойственных капитализму.

Намерение построить подобную экономику было утопическим с самого начала. В итоге, с одной стороны, у трудовых коллективов хорошо работающих предприятий стали накапливаться значительные денежные суммы, которые невозможно было толком потратить в системе советского товарного дефицита. С другой стороны, государство вынуждено было осуществлять денежную эмиссию для покрытия своих расходов на поддержу той части экономики, которая не могла вписаться в этот «квазрынок». Возникла макроэкономическая несбалансированность, выражавшаяся в большом «денежном навесе». Люди копили обесценивающиеся рубли в надежде, что когда-то на что-то их все же удастся потратить, однако подобной возможности советское государство уже не могло им предоставить.

Во-вторых, государство фактически отказалось от осуществления ценовой реформы, хотя она могла бы в известной мере трансформировать структуру советской экономики и способствовать ее реальной реконструкции. Пресс-секретарь Горбачева Андрей Грачев отмечал, что «дрогнуло все политическое руководство. Едва правительство заикнулось, что цены на хлеб и макароны будут скорректированы, пусть даже с выплатой компенсации населению, как поднявшийся ропот советских граждан, тогда еще не знакомых с императивами рынка, заставил высшее руководство, а, прежде всего, самого Горбачева, отступить» [Грачев 2001: 172].

По условиям новой системы управления предприятия должны были переходить на так называемые договорные цены. Рыночными их называть не решались, однако по сути дела переход к социалистическому рынку мог бы быть осуществлен, если бы эти нормы действительно оказались реализованы. Однако, в условиях товарного дефицита переход к подобному «квазирынку» неизбежно должен был обернуться удорожанием целого ряда товаров. Население страны этого опасалось. Автор этой статьи лично неоднократно убеждался во время выступлений на предприятиях в 1987 – 1988 гг., что общество поддерживает любые меры, способные дать трудовым коллективам заработать деньги, но не поддерживает преобразования системы цен. Поэтому переход к договорным ценам фактически был отложен «до лучших времен», хотя непонятно было, когда и за счет чего эти времена могли бы наступить.

Повышение цен на дефицитные товары могло бы теоретически способствовать повышению привлекательности этих товаров для потенциального производителя. Конечно, отсутствие частных инвестиций все равно сдерживало бы структурную перестройку экономики, но все же новые цены могли привлечь производителя хотя бы к изготовлению той продукции, которая не нуждается в серьезной реконструкции предприятий и, следовательно, не нуждается в больших капиталовложениях. Торможение ценовой реформы лишило экономику стимулов к структурной перестройке. Известная часть советских предприятий могла бы стать безубыточной, перейдя на выпуск подорожавших товаров, однако, поскольку такое подорожание не допускалось, государство должно было изыскивать средства для покрытия убытков. Тем самым деньги, копившиеся у населения, обесценивались, но поскольку в отличие от открытой инфляции эта скрытая инфляция не была заметна рядовым гражданам страны, экономическая политика «прорабов Перестройки» до поры до времени населением страны не отторгалась. Вину за катастрофический рост цен, в конечном счете, российское общество возложило на Бориса Ельцина и Егора Гайдара в связи с переходом к рынку в 1992 г.

В-третьих, введение системы выборности директоров трудовыми коллективами резко повысило роль менеджмента на предприятии и снизило значение системы административного управления из хозяйственного центра. Но поскольку директора, получившие некоторые права, не несли той ответственности, которая ложится на них в капиталистической экономике, они стали использовать эти права не для развития производства, а для осуществления так называемой номенклатурной приватизации – перекачивания государственных средств в собственные карманы.

Оптимальную возможность для номенклатурной приватизации создал закон о кооперации в СССР, принятый в 1988 г. С одной стороны, этот закон способствовал появлению кооперативных предприятий, которые действительно стали производить что-то новое или, по крайней мере, продавать населению импортируемую дефицитную продукцию. Но, с другой стороны, кооперативы в ряде случаев стали имитировать производство для того, чтобы получать плату от директоров из государственных средств. Директора при этом получали откат или даже сами являлись основными бенефициариями подобной деятельности, поскольку кооперативы создавались их родственниками, друзьями или ставленниками. Например, «красный директор» мог заказать «родственному» кооперативу осуществление ремонта на своем предприятии по завышенным расценкам и щедро расплатиться с ним государственными деньгами. Либо он мог нанять кооператив для доработки и реализации производимой предприятием продукции, продавая при этом ему товары по низким государственным ценам. А кооператив затем, естественно, продавал все по рыночным ценам, деля выгоду с «красным директором».

Вслед за кооперативами в перестроечной экономике появились так называемые совместные предприятия (предприятия с иностранным участием) и центры НТТМ (научно-технического творчества молодежи). Их также можно было легко использовать для осуществления номенклатурной приватизации. Через совместные предприятия экспортировались товары, которые почти ничего не стоили в СССР, но оказывались чрезвычайно дорогими на мировом рынке (например, можно было утилизовать уничтожаемые по программе разоружения танки, а затем продать металл за рубеж, что обогащало уже не «красных директоров», а «красных генералов»). Через центры НТТМ директора заказывали молодым научным сотрудникам разного рода исследования и программы экономического развития предприятий, которые нужны были лишь затем, чтобы выплатить деньги «ученым» и затем получить с них соответствующий откат.

На пути к авторитарной модернизации

Политическая реформа, провозглашенная в 1988 г. с подачи А. Лукьянова и осуществленная в 1989 г., традиционно оценивается у нас как, мягко говоря, не вполне последовательная [Шахназаров 2001: 325 – 331]. Многими комментаторами справедливо отмечается, что вместо перехода к нормальной западной демократии, при которой посредством всеобщего, равного, тайного и прямого голосования народ выбирает себе президента и парламент, М. Горбачев реализовал странную систему, при которой часть народных депутатов СССР избиралась по округам, а другая часть – через общественные организации. Более того, в эту перестроечную политическую систему были встроены еще и некоторые другие антидемократические элементы. Выборы по округам оказались фактически многоступенчатыми: на первом этапе существовали механизмы для отсечения от участия в них целого ряда кандидатов, а на последнем этапе из числа народных депутатов СССР на съезде формировался постоянно действующий Верховный Совет, что вообще выводило большую часть избранников за рамки реального участия в управлении страной. Наконец, президент СССР, которым М. Горбачев, стал в 1990 г., избирался не гражданами страны, а народными депутатами. Подобный механизм избрания сделал генерального секретаря ЦК КПСС фактически безальтернативным кандидатом, тогда как на всенародных выборах большие шансы имел бы Б. Ельцин (что доказывает, в частности, его победа в 1991 г. на выборах президента РСФСР – но для весны 1989 г. это не так).

Думается, что логика политической реформы перестает быть странной, если принять во внимание три важных момента. Во-первых, следует учитывать ту чрезвычайно сложную экономическую ситуацию, которая сложилась в СССР к середине 1988 г. К тому времени было уже ясно, что совершенствование системы управления никак не улучшит ситуацию в стране, а, скорее всего, лишь ухудшит. Во-вторых, следует учитывать и то, что советское политическое руководство было коллегиальным, и Горбачев являлся лишь первым среди равных членов политбюро ЦК КПСС. Он мог начать Перестройку лишь потому, что перемен в жизни страны хотели все его соратники, но, когда выяснилось, что эти перемены приводят к весьма противоречивым результатам, дальнейшее движение вперед потребовало концентрации власти в одних руках. В-третьих, политическую реформу 1988-1989 гг. не следует рассматривать, как стремление М. Горбачева построить современную западную демократию. Нет оснований считать, что он вообще стремился к ней, а не к такому совершенствованию социализма, при котором повышается уровень жизни населения, но власть остается в руках партийно-государственной номенклатуры. Те «ленинские принципы», к которым перестроечное руководство страны искренне желало вернуться, как раз и сводились к сытому, довольному народу, твердой власти небольшой группы революционеров и всеобъемлющей патерналистской системе, которую авангард пролетариата распространяет на многомиллионные массы не слишком сознательного населения.

Если мы взглянем на те события, которые реально имели место в 1988 – 1990 гг., то обнаружим, что личная власть М. Горбачева в результате осуществления политической реформы существенно возросла. Он сумел перестроить высшее руководство страны, отправив на второстепенные роли или даже в отставку других лидеров (Е. Лигачева, Н. Рыжкова и главу КГБ Виктора Чебрикова) и окружил себя теми людьми, которые были обязаны восхождением на высшие государственные посты лично генеральному секретарю. Впоследствии, правда, именно они организовали августовский путч 1991 г., составив так называемый Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), но это уже стало следствием объективной неспособности М. Горбачева справиться с ухудшающимся положением дел даже при наличии большой личной власти.

Сам по себе политический маневр, осуществленный М. Горбачевым, бесспорно, был весьма хитроумным. Он свидетельствовал о большом организаторском таланте генерального секретаря ЦК КПСС. Если в экономических вопросах он в силу недостаточности образования и отсутствия соответствующего рыночного опыта был не слишком силен [Болдин 195: 11; Мэтлок 2003: 222], то в политических вопросах М. Горбачеву, пожалуй, не было в тот момент равных. Политическая реформа позволила ему в 1990 г. поставить вопрос о реальном переходе Советского Союза к рынку и даже создать аналитическую группу (во главе с Григорием Явлинским, Станиславом Шаталиным и Николаем Петраковым) по разработке серьезной рыночной реформы [Петраков 1998; Федоров 1999; Ясин 2003].

Политический маневр М. Горбачева состоял в том, что он стал «сидеть на двух стульях». С одной стороны, он остался на посту генерального секретаря ЦК КПСС, контролируя тем самым высшую партийную номенклатуру и не давая ей перейти в оппозицию тем экономическим реформам, которые все больше утрачивали характер совершенствования социализма. С другой стороны, он стал в 1989 г. председателем избранного по новым правилам Верховного Совета СССР, а в 1990 г. – даже президентом СССР, т. е. уже не первым среди равных в номенклатурной элите, а реальным лидером страны, имеющим юридические полномочия править без оглядки на политбюро. Власть в СССР теперь имела не коллегиальный, а персоналистский характер. Радикальная трансформация политической системы произошла не в связи с выборами президента РСФСР в 1991 г., а уже в 1989 – 1990 гг., когда общество свыклось с мыслью о том, что во главе страны стоит один человек – президент. Возможно, М. Горбачеву тогда казалось, что он даже своим политическим маневром страхует себя от судьбы Никиты Хрущева, свергнутого с высшего партийного поста именно благодаря коллегиальному характеру управления Советским Союзом. Но в этом Михаил Сергеевич, конечно, ошибался.

Предотвратить ГКЧП не удалось. Но, сидя на «двух стульях», удалось перенести принятие ключевых государственных решений на съезд народных депутатов, манипулировать которым было, конечно, значительно легче, чем узким кругом членов политбюро ЦК КПСС. При этом политический лидер мог сдерживать излишний радикализм части народных депутатов, апеллируя к естественному для советского человека чувству осторожности: мол, если мы слишком далеко зайдем вперед, «партия» вновь заберет власть у народа, что может быть чревато даже репрессиями. А излишний консерватизм советской номенклатуры политический лидер мог сдерживать, апеллируя к естественному для номенклатурщиков чувству самосохранения: мол, если мы будем стоять на пути прогресса, то партия вообще перестанет быть правящей и даже подвергнется люстрациям (в 1989 – 1990 гг. в Польше как раз происходили столь радикальные политические перемены, которые могли сильно испугать советских лидеров).

Однако, в 1990 г. распад экономической системы зашел уже столь далеко, и дефицит настолько усугубился, что М. Горбачев стал терять поддержку населения. В этих условиях он так и не решился на реализацию программы «500 дней», разработанной той группой экономистов, на которую он так надеялся. По всей видимости, если бы он все же решился на переход к рынку с 1991 г., то последствия для непопулярного М. Горбачева оказались бы даже хуже, чем для популярного в тот момент Б. Ельцина, осуществившего переход к рынку годом позже с помощью Егора Гайдара.

«Главное – начать»: реактивная логика перестройки

Таким образом, если взглянуть не на формальные, а на сущностные изменения, то можно констатировать, что Перестройка прошла через три важнейших этапа, причем в самом начале трансформационного процесса ничего подобного не планировалось.

На первом этапе о какой бы то ни было серьезной Перестройке в экономике и в политике речи вообще не шло. Перестройка была лишь формой совершенствования социализма, причем совершенствование это представлялось делом сравнительно простым. На втором этапе пришлось все же взяться за экономическую Перестройку, полностью изменив ту административную модель социализма, которая существовала в СССР со сталинских времен. Политическую систему в тот момент трогать еще не собирались, поскольку со своей властью высшая советская номенклатура расставаться совершенно не желала. А на третьем этапе началась уже Перестройка и в политике. Связано это было не с абстрактным стремлением к демократии западного типа (думается, подобного стремления вообще не имелось у большинства советских лидеров), а с параличом власти, не способной осуществить последовательные действия в экономическом реформировании. Политическая реформа представляла собой отнюдь не демократизацию, а переход от коллегиального механизма управления страной к персоналистскому. В идеале должна была, по всей видимости, получиться страна с эффективной рыночной экономикой, не отягощенной бременем рудиментов социалистической идеологии, и с авторитарным правлением, защищающем рынок от популизма.

Как в целом мы можем оценить сегодня достижения Перестройки? Однозначные оценки здесь не подходят. Многое зависит от того, как мы смотрим на проблему. Смотрим ли мы по принципу «стакан наполовину полон» или по принципу «стакан наполовину пуст»? Можно, конечно, сказать чисто формально, что М. Горбачев не осуществил ни нормальной демократизации, ни нормальной экономической реформы. Псевдо-демократизация привела к путчу, который мог бы закончиться при ином повороте событий установлением авторитарного режима уже непосредственно в 1991 г., а не через десять лет после бурных событий того непростого для страны года. Псевдо-реформирование осложнило переход к рынку, поскольку возложило на реформаторов 1992 года ответственность не только за трудности, связанные с трансформацией структурно искаженной советской экономики, но и за тот «денежный навес», которого не было еще в середине 1980-х гг.

Однако если взглянуть на историю шире, можно увидеть, что такие сложные трансформации никогда не осуществляются быстро, поскольку общество не бывает готово к столь радикальным переменам. Лишь по ходу дела оно осознает масштабность перемен и созревает для серьезного продвижения вперед. Иногда для такого продвижения даже требуется смена поколений, поскольку лишь молодежь, сумевшая попробовать новое, оказывается всерьез настроена на слом старой системы. Поэтому самым сложным в таких трансформациях оказывается первый шаг. Сложно сдвинуть хотя бы на сантиметр огромный шар, который дальше уже покатится под гору сам, вне зависимости от того, кто будет его толкать вниз.

В этом смысле значение Перестройки для судеб нашей страны огромно. Вне зависимости от того, какими конкретными представлениями руководствовался М. Горбачев, и насколько он был подготовлен к осуществлению перемен, именно его решимость начать Перестройку оказалась важнейшим фактором, повлиявшим на трансформацию страны. Несмотря на справедливые размышления Егора Гайдара о влиянии падения нефтяных цен на произошедшие в СССР второй половины 1980-х гг. перемены [Гайдар 2006: 190 – 196], думается, что без намерения М. Горбачева изменить страну мы и сейчас могли бы продолжать жить в старой советской системе, хотя уровень жизни, конечно, существенно снизился бы в сравнении с 1980-ми гг.

Перестройка вывела Советский Союз из того равновесия, которое было все же довольно устойчиво. Она высвободила те политические силы, которые захотели осуществить реальные перемены. Она создала такое неравновесное состояние экономики, из которого очень сложно оказалось вернуться в зарегулированное административное прошлое и легче стало переходить к настоящей рыночной экономике. Она пробудила надежды миллионов людей, которые, по большому счету, хотели иметь рыночное хозяйство с полными прилавками, и которые его получили, несмотря на все сопутствующие переходу разочарования.

За минувшие с той поры десятилетия мы наблюдали многих политиков, которые не способны были решиться на перемены и упорно держались за старое, даже видя, что мы движемся от плохого к худшему. На этом фоне решимость М. Горбачева за старое не держаться заслуживает особого внимания. Его знаменитое высказывание о том, что «главное – нАчать» (с неправильной постановкой ударения), приобретает при взгляде сквозь десятилетия особый смысл, хотя в годы Перестройки над ним немало посмеивались. Как это ни парадоксально, начать трансформацию бывает очень важно даже в ситуации, когда не понимаешь сложности перехода, и количество ошибок существенно превышает количество достижений. Ошибки потом можно исправлять (хотя, надо признать, что для многих людей они оборачиваются тяжелейшими последствиями). Но если не двигаться вперед, то и исправлять впоследствии будет нечего. Будет лишь унылое загнивание, которое рано или поздно все равно заставит общество трансформироваться, но в еще худших условиях, с еще большими потерями и с еще более трагическими итогами.

Таким образом, Перестройка – это наполовину полный «стакан». Все трудности, которые описывались в этой статье, сегодня интересны для тех, кому важна история. Но достижения, сделавшие наше общество все же значительно более динамичным и жизнеспособным, чем общество советское, касаются не узкой группы читателей, желающих разобраться в прошлом, а абсолютно всех граждан страны.

Конечно, Россия еще далека от завершения трансформационного процесса. Люди, которые привыкли видеть «стакан» наполовину пустым, полагают, будто бы никаких перемен вообще не было, и советский тоталитаризм просто сменился российским авторитаризмом. Однако на самом деле наиболее сложный этап преобразований наша страна прошла, осуществив рыночные реформы и преодолев серьезные структурные искажения экономики, накапливавшиеся со сталинских времен. Поэтому, думается, что в будущем (возможно, не самом близком) у России есть все шансы успешно завершить процесс модернизации. И значение Перестройки для модернизации трудно переоценить.

Библиография:

1. Болдин В. Крушение пьедестала. Штрихи к портрету М.С. Горбачева. М.: Республика, 1995.

2. Васильев С. Хозяйственные реформы в Югославии: развитие и кризис экономического самоуправления. СПб: Изд-во Ленинградского финансово-экономического института, 1991.

3. Гайдар Е. Гибель империи. Уроки для современной России. М.: РОССПЭН, 2006.

4. Гельман В., Травин Д. «Загогулины» российской модернизации: смена поколений и траектории реформ. // Неприкосновенный запас, 2013, № 4.

5. Горбачев М. Политический доклад Центрального Комитета КПСС XХVII съезду Коммунистической партии Советского Союза. // XХVII съезд КПСС. Стенографический отчет. Том 1. М.: Политиздат, 1986.

6. Грачев А. Горбачев. М.: Вагриус, 2001.

7. Мау В. Экономика и власть. Политическая история экономической реформы в России. 1985 – 1994. М.: Дело Лтд., 1995.

8. Медведев В. В команде Горбачева. Взгляд изнутри. М.: Былина, 1994.

9. Михайлович К. Экономическая действительность Югославии. М.: Экономика, 1986.

10. Мэтлок Д. Смерть империи. Взгляд американского посла на распад Советского Союза. М.: Рудомино, 2003.

11. Нечаев А. Россия на переломе. Откровенные записки первого министра экономики. М.: Русь-Олимп, Астрель, 2010.

12. О коренной перестройке управления экономикой: сборник документов. М.: Политиздат, 1987.

13. Павлов В. Упущен ли шанс? Финансовый ключ к рынку. М.: ТЕРРА, 1995.

14. Петраков Н. Русская рулетка. Экономический эксперимент ценой 150 миллионов жизней. М.: Экономика, 1998.

15. Рыжков Н. Десять лет великих потрясений. М.: Ассоциация «Книга, просвещение. Милосердие», 1995.

16. Согрин В. Политическая история современной России, 1985 – 2001: от Горбачева до Путина. М.: Весь мир, 2001.

17. Травин Д., Маргания О. Европейская модернизация. Кн. 2. М. АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 2004.

18. Травин Д. Очерки новейшей истории России. Книга первая: 1985 – 1999. СПб.: Норма, 2010.

19. Травин Д., Маргания О. Модернизация: от Елизаветы Тюдор до Егора Гайдара. М.: АСТ, Астрель; СПб.: Terra Fantastica, 2011.

20. Травин Д. Просуществует ли путинская система до 2042 года? СПб.: Норма, 2016.

21. Травин Д., Гельман В., Заостровцев А. Российский путь. Идеи, Интересы, Институты, Иллюзии. СПб: Изд-во Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2017.

22. Федоров Б. 10 безумных лет: почему в России не состоялись реформы. М.: Коллекция «Совершенно секретно», 1999.

23. Шахназаров Г. С вождями и без них. М.: Вагриус, 2001.

24. Ясин Е. Российская экономика. Истоки и панорама рыночных реформ: Курс лекций. М.: Изд. дом ВШЭ, 2003.

25. Ясин Е. Структура российской экономики и структурная политика. Вызовы глобализации и модернизации. М.: Изд. дом ВШЭ, 2008.


Публикации по теме:

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne