Титульный национализм: советское наследие в постсоветском строительстве национальных государств

Готова следующая глава нашей новой книги в рамках проекта «Тридцать лет постсоветской Европы». Николай Митрохин, представляющий Центр восточно-европейских исследований Университета Бремена (Германия), считает, что необходимо отойти от эмоционально-нагруженных дискуссий о «правах» тех или иных национальных сообществ на образование государств или от их «неправоты» в отношении бывшей империи и меньшинств с ней связанных. Его цель – проанализировать то, чего за 30 лет добились позднесоветские национализмы и какие объективные причины помогали или препятствовали реализации замыслов политиков с ними связанных

Николай Митрохин

Возникают, и в ряде случаев в довольно острой форме, проявления национализма – вещь для нашей страны крайне нежелательная…

проект записки Брежнева в Политбюро от 6.07.1968
Источник: [Вестник Архива Президента…; 70.].

Появление на политической арене в СССР национализма как явления масштабного и способного к мобилизации сотен тысяч, а то и миллионов людей был «шоком» для советского человека[1]. Куда более готовыми к его появлению оказались западные специалисты – политологи и историки, которые уже как минимум три десятилетия знакомились со всё более новыми и убедительными свидетельствами из недр «красной Империи» о росте различных региональных «национализмов» и активизации национализма русского [Akiner, 1986; Beckherrn, 1990; Kappeler, 1992; Soviet Nationality Policies, 1990.][2]. Поступающая информация хорошо вливалась в общий нарратив истории национальных движений в Российской империи и СССР 1920-1940-х годов [A state of nations, 2001]. Они были достаточно хорошо известны на основе многочисленных дискуссий и даже академических работ первой и второй волн эмиграции [Доронченков, 2001].

Успех многих национальных движений периода перестройки, приведший к образованию самостоятельных международно-признанных государств или не признанных, но реально существующих десятилетиями самостоятельных анклавов в них  (Нагорно-Карабахская Республика, Приднестровская Молдавская Республика, Абхазия и Северная Осетия) – казалось бы очевиден. Однако сначала российско-грузинский конфликт 2008 г. закончившийся оккупацией армией РФ и её местными союзниками территории двух грузинских «автономий» (Абхазии и Южной Осетии) признанием со стороны РФ и некоторых её союзников их «независимости», затем российско-украинский конфликт 2014 г. подвергли кардинальной ревизии вопрос о границах между национальными государствами на постсоветском пространстве [Sakwa, 2015]. А стало быть перестроечный и пост-советский транзит «национализмов» в национальные государства не закончен, даже если не замечать (как это делает массовая аудитория) существования не признанных Нагорно-Карабахской республики (НКР), Приднестровской молдавской республики (ПМР) и затихнувшего, но реально существующего (и  периодически возобновляющегося) вооруженного конфликта между Азербайджаном и Арменией [Ethnic Nationalism and regional Conflict, 1996; Ethnicity and Territory, 2002; New States, New Politics, 1997].

Успех национального строительства (и войны, сопровождавшие часть этого процесса) оставили тему собственно «национализма» как такового в тени. Вместе с тем возникает вопрос – почему из десятков национальных движений, показавших себя в период перестройки, только небольшая часть сумела превратить себя в государство (или хотя бы автономию), а другим это не удалось? Почему большая часть этих движений добились весьма скромных успехов даже в обычной политической жизни – не сумев составить большинство в парламентах?

А если сдвинуть рефлексивный рычажок чуть дальше – возникает следующая группа вопросов – а почему обязательно национальное движение должно построить национальное государство? Или хотя бы автономию?

С одной стороны, не все виды националистических организаций или идеологов национализма вообще считают необходимым создания собственно «национального государства» или другого вида территориального субъекта. Для многих вполне достаточным на современном этапе является формирование и поддержание некой национальной общности и сохранения того, что является её символами  [Schlegel, 2017] А также «соблюдения прав» этой общности и получения субсидий или компенсаций для неё (или от её имени).

Максима о «праве наций на самоопределение» противоречит практике даже тех государств, которые, казалось бы, полноценно обеспечивают права человека. История с подавлением действительно массового сепаратистского движения в Каталонии в 2018-2019 гг. (поддержанного региональным правительством и большей частью регионального парламента) в демократической Испании весьма показательна, но не является каким-то исключительным случаем. Те или иные массовые сепаратистские движения или во всяком случае крупные сообщества (в том числе парламентские политические партии) готовые говорить от имени регионов и требовать не только особых прав, но и особо выделенных территориальных границ существуют почти во всех западно-европейских странах, США, Канаде, Мексике. И хотя разрешение вопросов с этими сообществами – есть часть нормальной политической практики, которая включает различные формы – от удовлетворения их финансовых претензий или передачи им особых прав; — реальная сепарация, реальное образование своего государства – фактически невозможна, даже когда желающая отделиться и остающиеся община сопоставимы по численности населения (как, например, в Бельгии). 

Поэтому задачу этой статьи автор видит в необходимости отойти от эмоционально-нагруженных дискуссий о «правах» тех или иных национальных сообществ на образование государств или от их «неправоты» в отношении бывшей империи и меньшинств с ней связанных и проанализировать то, чего за 30 лет добились позднесоветские национализмы и какие объективные причины помогали или препятствовали реализации замыслов политиков с ними связанных.

Объективные причины советских национализмов

Национализм воспринимается как благо или зло в зависимости от политической позиции, культурного багажа или место жительства человека, однако, разбирая его как политическую практику приходится признать за его выразителями наличие рациональных мотивов. Итак, каковыми они были в случае последних десятилетий существования СССР?

Наиболее очевидной причиной была имперская политика союзного центра, принятие многих решений в Москве, хотя декларативно эти права предоставлялись руководству «союзных» и «автономных» республик. В свою очередь автономные республики нередко имели серьезные претензии к руководству союзных республик. Ими руководили представители этнических меньшинств, для которых была выделена особая территория и формально даны права, но они нередко должны были слушать раздражающие их и невыгодные им указания из республиканского центра. Равно как и в столицах союзных республик чиновники скептически воспринимали очередные московские указания и старались понять, как избежать неприятных поручений и получить выгоду от остальных.

Неофициальная политика мягкой (а в отдельных случаях и грубой) русификации, то есть принудительного вытеснения нерусских языков из сферы делопроизводства и образования, и как следствие, повседневной жизни – вызывала естественное недовольство как части носителей дискриминируемых языков, так и региональных элит[3]. Последние строили свою идентичность и получали свои преференции за счёт владения и использования языка и были, разумеется, против сокращения круга его носителей. Правда, эта реакция во многом компенсировалась рациональными соображениями других носителей «национальных языков», который считали овладение русским – делом престижа, повышающим их мобильность внутри СССР и обеспечивающем их детям карьерные и социальные перспективы [Алпатов, 2000; Waldstein, 2007].

Важным фактором советской кадровой политики было существование не только языковой, но и этнической дискриминации при формальной декларации равенства. В ключевые политические институты (аппараты ЦК КПСС, Совета министров СССР, МИДа, КГБ) набрали преимущественно русских, белорусов и глубоко русифицированных украинцев из Восточной и Южной (Левобережной) Украины. Из других крупных этнических групп было заметно представительство только армян, родившихся и выросших за пределами собственно Армянской ССР[4]. Это только отчасти объяснялось тем, что центральные бюрократические ведомства требовали от потенциальных сотрудников хорошего знания письменного и устного русского языка и умения безукоризненно составлять документы. Поэтому эти центральные ведомства комплектовались более чем на половину из выпускников лучших московских вузов. Целый ряд этнических групп (евреи, немцы, поляки, финны), представители которых обладали сопоставимой квалификацией полуофициально дискриминировались. От крупных советских титульных этносов (большей части республик) в аппарат ключевых политических ведомств приглашали единичных представителей. Большая часть из них проработав короткий срок возвращалась в свои республики в качестве «руки Москвы» и затем занимала высокую должность. Представители менее крупных этнических групп (например, тюркских, финноугорских и северо-кавказских народов, представителей этнических групп Дальнего Востока и Крайнего Севера) имели крайне невысокие шансы когда-либо оказаться на работе в центральном бюрократическом аппарате.

Это значило, что у среднего бюрократа (не русского, белоруса или представителя Левобережной Украины), даже весьма успешного, было крайне мало шансов сделать политическую карьеру или обеспечить себе «выход на общесоюзный уровень» через подобные институты. Хотя у него оставался шанс сделать карьеру через хозяйственные и советские учреждения, тем не менее рациональнее всего было бороться за место на республиканском уровне. Это обеспечивало его лояльность республиканскому политическому сообществу. И подрывало идею империи, как места равных возможностей, и идею общей имперской нации. 

Другой, столь же очевидной причиной появления национализмов, было существование в СССР крупных этнических и территориально компактно расположенных групп, имеющих общий культурный и политический бэкграунд, которые мечтали о восстановлении (или приобретении) государственной независимости. И здесь нам придётся вспомнить, что СССР был государством, в котором в ходе Гражданской войны центральное правительство (большевики) исключительно вооруженным путём восстановили контроль над большей частью территории Российской империи, подавив и изгнав местные правительства, имевшие куда более очевидную легитимность. И обеспечивающие своим гражданам в среднем куда более высокий уровень жизни, продовольственного снабжения, самореализации и гражданских свобод, чем тот, который существовал в «Советской России». Более того, им в 1920-1930-е годы приходилось обеспечивать своё правление силой подавляя многочисленные мелкие и крупные восстания [Аннаоразов. 2013]. Оккупация в 1939-1940-х годах независимых государств стран Балтии и частей территории Польши и Румынии были вторым этапом восстановления контроля за территорией Российской Империи. Их население, как говорилось выше, также не стало убежденными советскими гражданами, хотя в нём (в некоторых из республик) появились значительные группы видящие плюсы от жизни в СССР в сравнении с жизнью в независимых странах (например, в Беларуси и Молдове) [Taagepera, 1993; 111-116.].

Кроме того, в СССР продолжали существовать этнические группы, которые потеряли свою независимость в рамках Российской империи и даже раньше, но в среде которых сохранялись мечты о её восстановлении (например, частично чеченцы и казанские татары).

Внутри сформированных территориальных субъектов в СССР существовали этнические сообщества (в том числе довольно крупные, как казаки, лезгины или осетины) в которых были распространены идеи освобождения от контроля титульных этнических групп регионов, в которых они обретали, объединения разрозненных групп, получения собственного территориального статуса.

В других группах, оставшихся вне границ ареала титульной нации, но к ней принадлежавшей сохранялась идея изменения этих границ и «восстановления справедливости» — с территориальным слиянием. Помимо широко известной проблемы Нагорного Карабаха[5], это и вопросы армянского и азербайджанского меньшинств в Грузии, таджикского в Узбекистане и отчасти Киргизии, узбекского в Таджикистане и Киргизии.

И, наконец, особняком стояли те сотни тысяч (если не миллионы) представителей крупных этнических групп, которые уже не видели никакой перспективы выделения собственной территориальной единицы внутри СССР, а желали эмиграции – в том числе в те страны, где их этническая группа смогла организовать своё государство (прежде всего евреи, «советские немцы», греки) [Brym, 1994; Ro’i, 2012; 46-95; Ro’i, 1991; Spiegel, 2008; Еврейская эмиграция…, 1998].

Для претензий участников части националистических движений существовала вполне основательная юридическая база в виде системы советских союзных республик и входящих в них республик автономных. Причем союзные республики имели законодательно установленное право на отделение от СССР, а Украина с Белоруссией даже были самостоятельными членами ООН. Эта система была установлена в период, когда большевики захватывали власть в развалившейся империи и нуждались в союзниках на местах. Ими стали различные группы крайне левых националистов, которым в качестве компенсации были предложены мандаты на управление подчинившимися или завоеванными территориями. Всё это было в итоге оформлено в рамках «матрешечной» иерархии: союзная республика-автономная область (округ)- автономным район и даже (до 1937 г.) – «национальные сельсоветы». В ходе «Большого террора» прежние договоренности были нарушены и прежние союзники большевиков были в значительной степени физически истреблены, а их проекты направленные на поддержание этнической (национальной) самобытности и культуры, политических прав были очень существенно редуцированы. Но в целом сложившаяся система функционировала вплоть до конца существования СССР [Баберовский, 2006; Baberowski, 2003;  Martin, 2001; Suny, 2001]. И, собственно, стала причиной его роспуска.

Однако формирование союзных (и автономных) республик и их сохранение в последующие десятилетия существования в СССР – с его огромными перетоками (добровольными и принудительными) населения, большим процентом межэтнических браков, урбанизацией привело к одному весьма важному последствию[The Sovietisation of the Baltic States, 2003]. Все союзные и автономные территориальные единицы охватывали пространство, на котором подразумевалось проживания тех этнических групп, давших наименование титулу региона. Т.е. в в Каракалпакской АССР – каракалпаки, в Татарской АССР – татары, а в Башкирской АССР – башкиры, в Якутской АССР – якуты и так далее. В реальности, даже при основании этих республик в них не жили только представители одной этнической группы, а при дальнейших миграциях населения во многих автономиях «титульная нация» стала представлять собой меньшинство (или изначально им являлось) [Ssorin-Chaikov, 2003].

Например, в этих четырёх взятых нами для сравнения тюркских автономиях двух союзных республик титульное население составляло в 1939-1979 годах от 21,2 до 48,7% населения, но ни в одной не достигало даже половины населения[6]. Но это не самый низкий результат. В Карельской АССР, например, на 1979 г. проживало только 11% карел [Всесоюзная перепись населения 1979 года].

Однако, наличие титула этнической группы в названии региона подразумевало наличие у них определенных привилегий, связанных со знанием главного (пусть и формально) в регионе языка или (в нередком случае потери титульного языка в семье) даже одной, но «правильной» записью в графе национальность в паспорте. Это обеспечивало им более легкий доступ к властным ресурсам. Т.е. в республики или регионе, где «титульная» нация могла составлять 20-50% от населения, в органах власти она была представлена на все 80-90%. А какие то крупные, но неофициально дискриминируемые меньшинства (как армяне в Азербайджане) не были представлены вовсе или представлены символически.

Национализм подогревал и процесс урбанизации, когда огромное количество бывших крестьян переселялось в города, особенно крупные, меняя сложившуюся там этническую и языковую ситуацию[7]. Бывшие крестьяне, ставшие горожанами и их дети, желали в скорейшей интеграции городскую среду и получения соответствующих новому статусу доходов и привилегий. Однако при этом вступали в конкуренцию с коренными горожанами и группами других мигрантов. Этнизация этих социальных в своей основе конфликтов вполне естественный и глобальный феномен, хотя власти и гуманистически настроенная интеллигенция пытались с ним бороться. Соответственно городские (в первую очередь столичные) конфликты могли мультиплицироваться через коммуникационные каналы, находящиеся под контролем представителей конкурирующих групп и ретранслироваться в провинцию, где ситуация была относительно устойчива.

Соответственно в практике повседневной жизни это означало, что представители других этнических групп находились в не равноправном положении в плане повседневной конкуренции с доминирующей титульной группой. Это могли быть вопросы занятия престижных позиций или поступления в вузы, выделения средств на дорогу к селу/кишлаку/районному центру, вопросы распределения воды, плодородной земли, пастбищ и материальных ресурсов между колхозами и совхозами с преимущественно титульным и не титульным населением, вопросы отношений с правоохранительными органами – не замечающими или наоборот весьма энергично и не всегда справедливо борющимися с преступлениями совершаемыми представителями тех или иных групп [Казенин, 2012].

И тут, опять же, у «нетитульных» групп населения помимо неизбежной критики не выгодных им практик (а нередко и откровенной дискриминации) зачастую наступал этап ситуативной или стратегической консолидации с целью отстаивания своих интересов.

Заводилами и акторами множества мелких и средних конфликтов на этнической почве выступали члены молодежных группировок, в которых состояли подростки и молодые мужчины в возрасте 12-24 лет. Это советская часть широко распространенного в мире городского и поселкового феномена ХХ века, приводившего к созданию эйджистской субкультуры молодежных маскулинных объединений. Она держалась на желании самоутверждения имевших слишком много свободного времени, плохо контролируемых родителями и, как правило, не женатых молодых людей, готовых ради балансировать на грани приключений, идейного активизма и криминала и использовать один из немногих ресурсов что были в их распоряжении – физическую силу [Stephenson, 2015]. Соответственно, самоутверждение происходило в форме драк (нередко коллективных) с оппонентами и аналогичных группировок, в том числе составленных по этническому принципу. Иногда массовые драки такого рода могли перерасти в массовые беспорядки локального характера, которые не способствовали укреплению межэтнических отношений.

Политика «националистов» после августа 1991 г.

Распад СССР был обусловлен целеполаганием ряда союзных республик, где представители «титульного большинства» сами (Южный Кавказ и Молдавия), или в составе общегражданских коалиций (республики Прибалтики) пришли к власти в марте 1990-го года. Они однозначно объявили о курсе на независимость и достаточно последовательно добивались его, пользуясь поддержкой основной массы населения. Фактически со второй половины 1990-года «союзная власть» там держалась только «на штыках» военных или в регионах, где «меньшинства» составляли абсолютное большинство. Так, например, в Молдове за плечами «Интерфронта» в Кишинёве стояли армейские и милицейские подразделения союзного подчинения. Например, при организации референдума о дальнейшей судьбе СССР в 1991 году, который местные власти решили игнорировать, штаб по его проведению располагался в Доме офицеров республиканской столицы, связь была представлена политотделом полка внутренних войск МВД, значительная часть избирательных участков располагалась в воинских частях,  а центр подсчета бюллетеней находился в парашютно-десантном полку[8].

Однако в других союзных республиках, большинстве из имевшихся и обладавших наибольшим человеческим и экономическим потенциалом, занимавшим почти всю территорию СССР — ситуация выглядела существенно иначе. В них сохранялась власть советской региональной номенклатуры, которые после выборов 1990-го года отдали часть кресел в парламенте и региональных органов оппозиции, представлявшей интересы «титульной нации» или общегражданских сил. Эта региональная номенклатура закономерно опасалась попыток восстановления контроля за ситуацией со стороны союзного центра, активно «торговалась» за предоставление ей больших прав и свобод, однако в большинстве республик была морально готова к тому, чтобы начать жить в самостоятельном государстве.

В этом отношении конфликт Ельцина с Горбачёвым приведший к ликвидации СССР был первичен в качестве причины его распада. При наличии сильной воли Ельцина (и стоящих за ним политических групп) или при наличии у Горбачёва политической воли в августе 1991 г. по «наведению порядка» (т.е. дисциплинировании руководства союзных республик через ГКЧП или любые аналогичные меры), СССР был бы сохранен даже в ситуации острого системного финансового и продовольственного кризиса охватившего страну. Недаром, что после его распада созданное Содружество независимых государств вполне рационально занялось решением возникших при распаде вопросов и споров и сумело сохранять значительный уровень экономической интеграции между государствами. Однако политической воли российской или советской общесоюзной элиты в тот момент не было. 

Позитивной стороной такой ситуации стало то, что при распаде СССР основным республиканских правительствам оказалось возможным договориться об отказе от планов и амбиций по воссозданию «национального государства в исторических границах», что нередко требовали политики говорящие от лица «титульного большинства». Этот принцип оказался достаточно действенным и за исключением российской аннексии Крыма в 2014 г. пока не нарушался [Luchterhandt, 2014]. Вместе с тем, в ряде случаев, о которых мы будем говорить ниже, была использована сублимационная форма нарушения – а именно оказание государством военной помощи в создании на территории соседа формально полностью независимого анклава.

На уровне национальных государств успехи политиков, представляющих «титульное большинство» были куда заметнее. Идеология, которая гласила, что в рамках национального государства представители титульной этнической группы и/или носители языка титульной группы имеют большую значимость чем другие граждане за 1990-е годы фактически победила во всех постсоветских государствах, кроме Российской Федерации и Белоруссии. Даже старая советская номенклатура, оставшаяся у власти в большинстве стран Центральной Азии и Украине или вновь пришедшая к власти в Азербайджане, Грузии и Литве активно поддерживала необходимость сплочения нации на основе общей этничности и особенно языка [Ларюэль, 2005; Christophe. 1997; Goltz, 2006; Reisner, 2015]. Идея равноправного существования этнических и языковых общин сохранилась лишь в Белоруссии и с существенными оговорками в Российской Федерации. В последней этническое и языковое разнообразие было закреплено на региональном уровне в рамках бывших советских автономных регионов [Тишков, 2020]. В остальных республиках в более или менее жестких формах началось систематическое вытеснение лиц, не владевших «государственным» языком с престижных должностей и государственной службы, перевод учреждений культуры и образования на «государственный» язык, резкое сокращение образовательных возможностей на языках меньшинств. В двух странах Балтии – Латвии и Эстонии – были приняты законы об отказе предоставления гражданства для лиц, не соответствующих историческим и языковым критериям, что привело к созданию крупных общин «лиц без гражданства», которые отчасти сохраняются и по сей день.

Более или менее жесткие формы дискриминации помимо чистого политического реванша за десятилетия оккупации территории новой страны «Москвой» имели и большой прагматический смысл. Дискриминация меньшинств позволяла за счет их маргинализации обеспечить новые возможности для представителей «титульного» большинства. Особенно ценных в условиях масштабного экономического и социального кризиса, в котором оказались все постсоветские государства. А это означало укрепление власти правящей группы.

Правда в части государств оказалось, что кризис настолько силен, а пришедшие к власти политики настолько неумелы в делах госуправления, что их надо срочно менять. Именно этим был вызван реванш бывшей советской номенклатуры в новых государствах, где первоначально к власти пришли «национал-демократы» с диссидентским или квази-диссидентским бэкграундом. В течение двух-трех лет они были сметены со своих постов «умеренной» оппозицией, во главе в значительной части случаев – бывшими секретарями республиканских ЦК (Азербайджан, Беларусь, Грузия, Литва, Молдова, Таджикистан).

Разумеется, процесс встраивания меньшинств в нормативный порядок нового государства шел неравномерно в разных государствах и в целом разделялся на два тренда. В рамках одного желание переварить, ассимилировать или же абсорбировать и изгнать меньшинства было столь сильным, что сторонники «единства нации» желали сделать это немедленно и могли себе позволить это реализовать, поскольку были в большинстве. Это были те же семь республик, твердо заявивших в 1990-1991 году о пути к независимости, а также Казахстан и Туркменистан с середины 1990-х годов. В рамках другого подхода предполагалось медленное, но неуклонное «переваривание» этнических и языковых меньшинств в рамках систематически развиваемых образовательных программ и постепенного замещения должностей тех, кто не желал ассимилироваться или был иноэтничным (Украина, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан) [Yalcin, 2002]. 

В соответствии с данными целями национальные правительства попытались вернуть контроль над автономиями и другими территориями, контролируемые движениями «меньшинств». Для этого использовался широкий спектр мер – начиная от переговоров в рамках которых требования меньшинств были частично удовлетворены (например, для гагаузского меньшинства в Молдове со столицей в г. Комрат или для населения Крыма, которое в итоге получило автономный статус), до использования полицейских подразделений и прямой войны с населением региона, о чём бы будем говорит далее.

Полученные результаты

Общие замечания по поводу транзита национализма с момента начала перестройки и до сегодняшнего дня можно начать с констатации очевидного факта. Национализм сыграл важную роль в распаде СССР, образования и институционализации новых независимых государств, но никогда не был решающим фактором в этих процессах. Национализм, будучи идеей формируемой и пропагандируемой прежде всего в среде локальных элит, имел весьма ограниченную поддержку в «народе», что не исключало отдельных кейсов и локусов, где он по историческим причинам имел массовый характер (депортированные народы, приграничные районы и области).

Как и для позднесоветского (1965-1985) СССР в целом, так и для перестроечного периода национализм представлял решаемую, при наличии политической воли союзной элиты проблему. Которая распадалась на ряд кейсов локального характера, включая нелояльность основной (но далеко не всей) массы населения семи периферийных и малозначительных по своему человеческому и экономическому потенциалу республик. Потенциально возможным и довольно простым решением проблема национализма отличалась от экономических и социально-экономических проблем, которые союзное руководство не могло решить даже при наличии политической воли [Митрохин, 2020]. И которые беспокоили население страны куда сильнее вопросов о независимости тех или иных государств, или о реванше тех или иных этнических групп.

Разумеется, национализм нельзя было искоренить, равно как и крайне сложно было подорвать складывающее единство региональных элит. Однако, его можно было держать в рамках одной из многих советских неофициальных практик и полулегальных идеологий, кормить его ключевых носителей за государственный счёт и гасить отдельные вспышки этнических конфликтов, как это удавалось делать в предшествующие десятилетия.

Вполне возможно было и сократить число его источников за счёт продолжения процесса медленной, но уверенной русификации, ликвидации никак не соответствующих уже своему названию автономных образований – процесса который происходит в современной РФ в последнее десятилетие. Возможна была и полная ликвидации системы союзных и автономных республик, —  такие планы поручил Юрий Андропов разработать своему ближайшему окружению в 1983 г. [Завада, 2006; 70-71].

Разумеется, свою роль играла бы поддержка миграции из бедных периферийных регионов с сильными националистическими настроениями или уровнем этнической конфликтности (например, Молдавии, Армении, Грузии и западной Украины, Чечни, Дагестана) в центр страны и в регионы Сибири и Дальнего востока. Это бы позволило бы снизить уровень национализма и производили бы тот же эффект что более ранняя (1950-1960-х годов) миграция лишней рабочей силы из конфликтных регионов (например, Краснодарского и Ставропольского краев, сельских районов Татарской АССР, восточной Белоруссии и Украины) в индустриальные центры, крупные стройки Сибири и зоны интенсивного сельскохозяйственного развития Целины.

Описание подобных мер – не позиция автора о нужном и должном в данной сфере, а только перечисление возможных опций, которые имелись у советского руководства в случае сохранения СССР.

Переходя от потенциальных возможностей советского руководства к реалиям постсоветского транзита первым делом (вслед за другими исследователями) можно констатировать низкий уровень насилия и других брутальных акций (например, массовых депортаций) в ходе этого процесса. Оно безусловно имело место быть, как и как минимум два случая депортации, а также далеко не единичные случаи изгнания соседей и сограждан из своих домов под давлением, принуждение их к беженству. Было и самостоятельное переселение миллионов людей из территорий и стран, которые стали опасными или просто самостоятельными в другие места на территории своей собственной страны или на «историческую родину». Но в целом, реальный уровень этнической ксенофобии в СССР и связанного с ним насилия с учётом масштабов страны и величины населения был сравнительно низок по меркам стран с сопоставимым уровнем социального и культурного развития, например, Югославией или Турцией. 

Реально глубокий и системный межэтнический конфликт существовал и существует только между населением Азербайджана и Армении, принадлежащим к титульным этническим группам. Это делает невозможным их совместное проживание и любые формы взаимодействия. Близкий по степени этнической ненависти конфликт был в Северной Осетии в 1992 г. между осетинским и ингушским населением, однако в настоящее время он в значительной степени снижен, хотя тоже не подразумевает возможности совместного проживания[9]. В остальных случаях ведения вооруженных конфликтов стороны либо в итоге нашли возможный компромисс (Таджикистан, Молдова), либо он невозможен из-за поддержки Москвой конфронтационного сценария отношений своих приграничных сателлитов с бывшим республиканским центром (Абхазия, Донбасс, Южная Осетия).

Однако главным в этом процессе было то, что имперский (союзный) центр вообще фактически отказался от силовой стратегии удержания своих «колоний» (т.е. союзных республик). То есть даже новообразованной Чеченской республике, которая не была союзной республикой (а потому не имела законных оснований для превращения в самостоятельное государство), но в которой крупные группы населения, прежде всего в столице и горной части хотели независимости, было позволено обрести фактическую самостоятельность. Правда, очевидные и многочисленные проблемы которая последняя стала немедленно генерировать для окружавших её российских регионов и федерального центра и раскол между её населением на сторонников сохранения единства с РФ и его противников сделала эту самостоятельность невозможной.

С другой стороны, этнический национализм сыграл принципиально важную роль в институционализации большинства государств образованных из союзных республик. Практически все они (кроме Белоруссии и России) оформились как государства с одной титульной этнической группой – «государствообразующей» нацией. Исходя из этого в них признается один государственный язык (титульной нации), разворачивается комплекс требований по апроприации всеми меньшинствами «национальных традиций и культуры». История страны в школьных учебниках, музеях и научных изданиях сводится к истории титульной нации[Lautenschläger, 2016][10].  При этом сами по себе меньшинства удаляются из аппарата власти, и особенно с публичных позиций, например, из числа министров и глав региональных администраций, депутатов национальных парламентов (возможно при оставлении одной-двух фигур для публичной демонстрации этнической толерантности и «переговорщиков» с Москвой).

Однако ни одна из бывших советских республик не была этнически гомогенной. В большинстве из них были крупные этнические или языковые меньшинства, которые компактно проживали вместе. Причём нередко на краю государства и в некоторых случаях считали, что имеют много большего общего с соседним государством, нежели с тем, в котором теперь им придётся жить. Это касалось не только русскоязычных, но и узбекского, казахского, таджикского, армянского, лезгинского, осетинского по этническому составу и языку населения. К этому добавлялась проблема внутренних противоречий среди титульного населения, которое нередко оказывалось разделено по региональным сообществам, некоторые из которых отличались от титульных собратьев не только диалектами или степенью экономического развития,  но уровнем владения титульным языком, зачастую религией, а также претензиями на большую или меньшую роль представителей региона в управлении страной. Таким образом каждая из бывших союзных республик становилась «миниимперией» в которой доминирующая титульная этническая группа как правило приобретала все черты имперского народа, а в ней ещё нередко выделялась та часть, которая считала всех остальных представителей титульного народа недостаточно патриотичными, верующими или способными к управлению. В Таджикистане такой подход привёл к гражданской войне, однако и в некоторых других странах это дополнительно накаляло ситуацию или вызывало глухие конфликты.

Именно соотношение между титульной нацией и этническими меньшинствами в том государстве, котором она управляет, а также наличие и острота конфликтов между ними, вызванная практиками ассимиляции или попыток изгнания меньшинств являлся центральным вопросом национального строительства на постсоветском пространстве. Как уже говорилось выше куда более важными чем отношения между «имперским (общесоюзным) центром» и «титульной нацией», как обычно принято считать. Или конфликта между «русским национализмом» (в какой бы интерпретации имперской или этнонационалистической (расистской) его не понимать) и «интересами независимых от колониальной империи народов». Именно наличие внутренних конфликтов в странах, в том числе скрытых, подавляемых элитой «титульной нации», при наличии крупных проживающих компактно и на окраинах меньшинств открывает пространство для действия и «российскому империализму», в ситуациях, когда у него возникает подобная потребность.

Однако это поведение совершенно не означает, что другие постсоветские страны придерживаются принципа невмешательства во внутренние дела соседей или не готовы это сделать в критической ситуации. Армения оказывавшая помощь Нагорному Карабаху и фактически слившаяся с ним в единое государство – гораздо более ранний и очевидный пример подобных действий (включая модель силовой организации квазисамостоятельного государства на территории соседа), нежели Россия. Узбекистан с его огромным населением и довольно значительной армией на протяжении всех 1990-х и 2000-х годов был опасным соседом для окружающих стран (Кыргызстана, Таджикистана, Туркменистана), в которых на приграничных территориях проживают крупные узбекоязычные меньшинства ориентирующиеся на Ташкент и пользующиеся его защитой. До вооруженного конфликта с соседями у него дело не дошло, однако постоянные перестрелки и пограничные конфликты между соседними государствами в Ферганской долине не исключают подобное развитие событий. Азербайджан и Грузия заморозили конфликт в отношении крупного азербайджанского меньшинства в Грузии. Однако, это не значит, что он не может возобновиться, если, в той или иной стране к власти придут радикальные политики в духе начала 1990-х.

30 лет транзита в режиме развития этого государственного национализма для всех государств прошли по разному в силу двух причин: соотношение между «титульной» нацией и меньшинствами были разные; а также потому что «титульная нация» получившая власть в независимом государстве использовала разные стратегии для достижения желаемой гомогенности.

Здесь первым делом можно выделить успешные модели построения национального государства, выделяя в качестве критерия успешности факт, что государство на данный момент состоялось в границах на 31 декабря 1991 г. и его правительство контролирует территорию, а сама страна избежала гражданской войны.

Аппроприация чужих (Литва), достигнутая за счёт отказа от прямой дискриминации «меньшинств» при наличии уверенного большинства «титульной нации» и возможности этих меньшинств (прежде всего русскоязычных и поляков) активно эмигрировать за рубеж.

Изгнание враждебного меньшинства (Армения) при «аппроприации» прочих меньшинств, достигнутая при наличии уверенного большинства «титульной нации».

Отказ от идеи языкового и культурного доминирования «титульной нации» (Беларусь), реализованная за счёт глубокого раскола в «титульной нации» по языковому и религиозному вопросу и явного отсутствия у большей части населения агрессивного неприятия наследия «империи», в связи с вхождением белорусов в число привилегированных этнических групп. Важным обстоятельством было то, что сторонники «белорусизации» представляли прежде всего интересы регионального крестьянского меньшинства (белорусов-католиков и даже «греко-католиков» из Гродненской и части Витебской области) отличающегося от большинства белорусов  (бывших уже горожанами во в первом-третьем поколении) религией и частотой использования языка в повседневной жизни.

Активная ассимиляция без агрессивной риторики и открытых конфликтов, но с подавлением политических организаций этнических меньшинств и вытеснением их из общественно-политической жизни и системы образования в условиях диктатуры (Казахстан, Туркменистан), основанная на отсутствии очевидного доминирования «титульной нации» в общей массе населения и глубоких (межплеменных) конфликтов в ней (в Казахстане – жузов, в Туркменистане – племенных союзов), хорошем владении основной массой населения имперским языком и отсутствием агрессивного отношения к бывшей империи у основной массы населения.

Замораживание конфликта с этническими меньшинствами, при наличии их больших и консолидированных групп и систематических конфликтов в условиях авторитарной демократии или диктатуры (Россия, Кыргызстан, Узбекистан, Таджикистан) [Чотаева, 2005], которые ведут к мягким формам ассимиляции. Это связано прежде всего с нестабильностью внутренней ситуации в этих странах, переживших разные варианты гражданской войны на центральном (Таджикистан) или локальном уровне, нестабильность в приграничных регионах, а также постоянный риск раскола элит, в том числе в силу не полной сформированности «титульных наций», наличия внутри них слишком сильных региональных сообществ (в Узбекистане, например, конфликт между правящим самаркандско-бухарским кланом с ташкентским и кокандским).

Перевод конфликта с этническими меньшинствами в русло легальной политической борьбы с формированием больших коалиций меньшинств в парламенте (Латвия, Эстония, Украина до 2014 г.), связанный с отсутствием доминирования «титульной нации» среди населения страны и установившейся демократической формой правления.

Среди неуспешных моделей построения государства, сопровождающиеся потерей национальной территории, мы можем выделить.

Полную потерю национального суверенитета (Чеченская республика Ичкерия), произошедшую несмотря (а возможно и благодаря) изгнанию меньшинств с территории вновь образованного государства, которое переоценило степень разложения своего соседа – имперского центра и занималось проведением авантюрной внешней политики не имея внутренней консолидации даже среди чеченского этноса.

Вооруженные конфликты с сепаратистскими регионами, приведшими к потере контроля над ними со стороны правительства (Азербайджан, Грузия, Молдова), которые стали результатом агрессивного давления на меньшинства и стремление к изгнанию или подавлению их политических интересов, при отсутствии достаточных ресурсов для этого.

Аннексия части территории со стороны соседнего государства при поддержке значительной части местного населения (Украина после 2014 г.), возникшая в силу попыток агрессивной культурной ассимиляции меньшинства и желания построить унитарное государство вместо двухобщинного, что создало социальную основу для поддержки вторжения в некоторых регионах.

Как мы видим радикальная стратегия – а именно этническая чистка территории страны от чужаков или полное подчинение этнических меньшинств «титульной нации» весьма рискованная стратегия ведущая и к полной потери независимости (Чечня), и к значительным территориальным утратам, далеко не всегда связанным с позицией бывшего имперского центра. Так Азербайджан потерял Нагорный Карабах и ряд районов не потому, что Москва хотела этого, а потому что армянские добровольцы воевали лучше.

Стратегия включения меньшинств в легальную политическую жизнь более успешна и самая демократичная. Однако в некоторых ситуациях (как в Украине) она привела к тому, что легальный национализм меньшинств стал расшатывать государственную конструкцию, особенно на региональном уровне, что привело к легкому овладению этими регионами со стороны соседа, на которого они ориентировались.

Медленный процесс ассимиляции меньшинств в странах с авторитарной демократией или диктатурой с точки зрения нациестроительства (но плохо с точки зрения прав человека) лучше всего подходит для подавления национальных движений и стабилизации государства. Меньшинства могут даже капсулироваться в своей среде или массово эмигрировать, но лишенные возможности громко заявлять о себе они фактически удаляются из общегосударственной политики.

И, наконец, две существенно различающихся, но во многом схожих моделей России и Белоруссии демонстрируют возможность сосуществования разных титульных «наций» — либо в параллельном (как в Беларуси), либо в иерархическом (как в РФ) соотношении.

В России при этом происходит постепенное ужесточение политики в отношении этнических общностей. С 2000-го года внутрироссийские автономии были лишены многих реальных полномочий в сфере самоуправления. В том числе и права иметь собственных президентов. Несколько автономных округов были ликвидированы и влиты в более крупные субъекты федерации. В 2019 г. было отменено обязательное преподавание языков титульных этносов в школах автономных субъектах федерации, при сохранении финансирования преподавания этих языков желающим. Это безусловно снижает как статус этих языков, так и сферу их потенциального использования. Однако не вызывает массовых и систематических протестов и других форм блокирования принятых решений. Это говорит о том, что данный комплекс проблем не является на данный момент приоритетным для затронутых данными решениями этнических групп.

Вместе с тем в ряде российских регионов очевидна потеря контроля со стороны федерального центра за процессами в гуманитарной сфере, и усиление у большинства населения региона локальной идентичности – этнической, религиозной, региональной (наиболее очевидно – Бурятия, Дагестан, Ингушетия, Калмыкия, Тува, Чечня). Как правило это сопровождается интенсивной миграцией из региона лояльного «федеральному центру» населения, для которого русский язык является единственным родным. В результате усиливаются этнические общности, которые, с одной стороны, становятся всё более гомогенными в пределах своего региона, всё больше распоряжаются ресурсами и вдобавок получают щедрые федеральные трансферты позволяющие решать значительную часть социальных проблем. Подобная схема сильно коррелирует с практиками применимыми сейчас в «первом мире» по отношению к комплексно проживающим автохтонным меньшинствам (например, native american население США или историческое население Гренландии).

В сравнении с другими постсоветскими странами, РФ остаётся единственной страной, где вообще существуют этнические автономные образования (не объявлявшие о своей независимости) и нечастым примером из числа стран, где компактно проживающие этнические меньшинства имеют возможность получать для своих детей школьное и в части случаев вузовское образование на родном языке за государственный счёт. Ни в одном другом государстве европейской части бывшего СССР последнего нет.

Позитивную ли роль в итоге сыграли национализмы? Для успешных государств, казалось бы, что да. Для неуспешных – однозначно – нет. Однако в действительности, национализм, как популярная идея и мобилизационная идеология XIX века, показавшая свою опасность в веке XX-м, на постсоветском пространстве строится преимущественно по лекалам 1920-1930-х годов. А это значит, что он доставляет всем принявшим его этническим сообществам те риски и проблемы, которая Западная Европа в основном уже прошла в 1940-е-1990-е годы. Именно потому в ЕС сейчас в моде регионализм, соблюдение прав меньшинств, культурная и языковая толерантность и нередкий билингуализм в сфере государственной службы. Дискриминация этнических меньшинств ради реализации прав и возможностей титульного большинства не всегда приводит к войне. Но к многочисленным неприятностям граждан и проблемам для стабильности страны приводит точно.

Список литературы

Алпатов В.М. 150 языков и политика: 1917-2000 Социолингвистические проблемы СССР и постсоветского пространства. М.: Крафт +; ИВ РАН, 2000

Аннаоразов Дж. Восстание туркменских кочевников в 1931 г. // Вопросы истории. Москва. 2013. №5. С. 36-54.

Баберовский Й. Сталинизм и нация: Советский Союз как многонациональное государство, 1917 – 1953 // Ab Imperio. 2006. №1. 177-196

Брутенц К.Н. Тридцать лет на Старой площади. М.: Международные отношения, 1998.

Вестник Архива Президента. Специальное издание: Генеральный секретарь Л.И. Брежнев. 1964-1982. М., 2006.

Всесоюзная перепись населения 1939 года. Национальный состав населения по регионам России. // Демоскоп. [http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_39.php]

Всесоюзная перепись населения 1979 года. Национальный состав населения по регионам России. // Демоскоп. [http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_79.php?reg=88]

Всесоюзная перепись населения 1979 года. Национальный состав населения по регионам России. Карельская АССР. // Демоскоп. [http://www.demoscope.ru/weekly/ssp/rus_nac_79.php?reg=5]

Доронченков А.И. Эмиграция «первой волны» о национальных проблемах и судьбе России. СПб, 2001.

Завада М., Куликов Ю. «Попробуйте меня от века оторвать…». Диалоги с Аркадием Вольским. М.: РСПП, 2006.

Еврейская эмиграция в свете новых документов / Под. ред. Б.Морозова. Тель-Авив: Тель-Авивский университет, 1998.

Казенин Константин. Элементы Кавказа. Земля, власть и идеология в северо-кавказских республиках. М.:  Regnum, 2012.

Карпов Е. Межнациональные отношения в артиллерийских подготовительных училищах в 1946-1955 гг. // Вопросы истории. Москва. 2016. №5. С. 119-124.

Ларюэль М. Этнология, национальное становление и политика в Узбекистане // Ab Imperio. 2005. №4. 278-292

Лурье Светлана, Давтян Армен. Ереванская цивилизация. [http://svlourie.narod.ru/civilization/contents.htm]

Митрохин Н. Очерки советской экономической политики в 1965-м-1988-м годах. М.: Новое литературное обозрение, 2020 (в печати).

Сивов Александр. Референдум на крови. В 1991 году Интердвижение Молдавии защищало советскую Родину на избирательных участках / интервью с Еленой Варфоломеевой // Свободная пресса (Москва).  2012. 08.12. [https://svpressa.ru/all/article/61771/]

Союз «нерушимых»? // Независимая газета. (Москва). 2001. 29.04. [http://www.ng.ru/ever/2001-04-29/15_union.html]

Султангалиева А. Город и люди. Социокультурная трансформация в Казахстане. Алматы, 2010;

Тишков Валерий, Бабич Ирина, Мартынова Марина и др. «Смерть языка – смерть народа? Языковые ситуации и языковые права в России и сопредельных государствах» (М.: Институт этнологии и антропологии им. Н. Н. Миклухо-Маклая РАН, Горячая линия–Телеком, 2020.

Чотаева Ч. Этнорелигиозная ситуация в Кыргызстане // Центральная Азия и Кавказ, 2005. №3 С. 77–85.

A state of nations. Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin / ed. by R.Suny&T.Martin. Oxford university press, 2001.

Akiner Shirin. Islamic Peoples of the Soviet Union: An historical and statistical handbook. Second edition. London: KPI, 1986

Baberowski Jörg, Der Feind ist überall: Stalinismus im Kaukasus [The Enemy Is Everywhere: Stalinism in the Caucasus]. Munich: Deutsche Verlags-Anstalt, 2003

Brym Robert J., Ryvkina Rozalina. The Jews of Moscow, Kiev and Minsk. Identity, Antisemitism, Emigration. Macmillan, 1994;

Christophe Barbara. Staat versus Identität. Zur Konstruktion von „Nation“ und „nationalen Interesse“ in den litauischen Transformationsdiskursen von 1987 bis 1995. Verlag Wissenschaft und Politik. 1997

Farmer Kenneth С. Language and Linguistic Nationalism in the Ukraine // Nationalities papers. 1978. Fall. P.125-150.

Eberhard Beckherrn. Pulverfaß Sowjetunion. Der Nationalitätenkonflikt und seine Ursachen. Knaur, 1990

Goltz Thomas. Georgia Diary. A Chronicle of war and Political Chaos in the Post-Soviet Caucasus. Armonk, New York. M.E. Sharpe, 2006;

Kappeler Andreas. Russland als Vielvölkerreich. Entstehung Geschichte Zerfall. München: „C.H. Beck“, 1992

Ethnic Nationalism and regional Conflict. The former Soviet Union and Yugoslavia/ ed. By W. Raymond Duncan and G.Paul Holman; Jr. Oxford: Westview press, 1996

Ethnicity and Territory in the Former Soviet Union. Regions in Conflict / ed. By James Hughes and Gwendolyn Sasse. London: Frank Cass, 2002

Lautenschläger Henning, Sorg Martin, Trecker Max. Sowjetisch in der Form, „usbekisch“ im Inhalt. Geschichtspolitik und Musealisierung in Usbekistan // Osteuropa. 2016. Heft 6-7. S. 237-252.

Luchterhandt Otto. Die Krim-Krise von 2014. Staats- und völkerrechtliche Aspekte // Osteuropa. 2014. Heft 5-6. S. 61-86.

Martin Terry. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923–1939. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2001

Mitrokhin Nikolay. The CPSU Central Committee Apparatus, 1970-85: Personnel and Role in the Soviet Political System // “Russian History”, 41 (2014). P. 307-328.

New States, New Politics. Building the Post-Soviet nations / ed. By Ian Bremmer and Ray Taras. Cambridge university press, 1997.

Oberender Andreas. „Am besten wäre es, man schwiege über die Exzesse“: Anastas Mikojan und der geschichtspolitische Konflikt zwischen Armeniern und Aserbaidschanern // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2011. Band 59. S. 509-533.

Reisner Oliver. Sakral-nation. Staat, Religion und Nation in Georgien // Osteuropa. 2015. Heft 7-10. S. 93-112.

Ro’i Yaacov. Strategy and Tactics // The Jewish Movement in the Soviet Union / ed. By Yaacov Ro’i. Baltimore: The Johns Hopkins University Press, 2012. P. 46-95;

Ro’i Yaacov. The struggle for Soviet Jewish Emigration 1948-1967. Cambridge university press, 1991;

Ronald Grigor Suny and Terry Martin, eds., A State of Nations: Empire and Nation-Making in the Age of Lenin and Stalin. New York: Oxford University Press, 2001.

Sakwa Richard. Frontline Ukraine. Crisis in the Borderlands. London: L.B. Taurus, 2015.

Schlegel Simon. Ukrainian Nation Building and Ethnic Minority Associations: The Case of Southern Bessarabia // Transnational Ukraine? Networks and Ties that Influence(d) Contemporary Ukraine / Timm Beichelt, Susann Worschech (eds.). Stuttgart: IbidemVerlag, 2017. P. 203-223.

Shorish M. Mobin. Dissent of the Muslims: Soviet Central Asia in the 1980s // Nationalities papers. 1981. Fall. P. 185-194;

Soviet Nationality Policies. Ruling Ethnic Groups in the USSR / ed. By Henry R. Huttenbach. Mansell Publishing Limited, 1990.

Spiegel Philip. Triumph over Tyranny. The Heroic Campaigns that Saved 2,000,000 Soviet Jews. New York, Jerusalem, London: Debora publishing, 2008

Ssorin-Chaikov Nikolai V., The Social Life of the State in Subarctic Siberia. 261 pp. Stanford, CA: Stanford University Press, 2003.

Stephenson Svetlana, Gangs of Russia: From the Streets to the Corridors of Power. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2015.

Taagepera Rein. Estonia. Return to Independence. Oxford: Westview press, 1993. С. 111-116.

The Sovietisation of the Baltic States, 1940 -1956 /ed. by Olaf Mertelsmann. Tartu: Kleio, 2003.

Waldstein Maxim. Russifying Estonia?: Iurii Lotman and the Politics of Language and Culture in Soviet Estonia // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History, 2007, Summer Volume 8, Number 3. Pp. 561-596.

Yalcin Resul. The Rebirth of Uzbekistan. Politics, economy and society in the post-soviet era. Ithaca, 2002.


[1] Текст первоначального доклада на конференции „1989: Драма ожиданий: Демонтаж коммунизма и посткоммунистическое тридцатилетие» (Юрмала, Латвия, 2019) и последующей статьи написан автором в рамках проекта ‘Does Concern for Ethnic Russians in the Near Abroad affect Russian Policy-Making?’, действующего в рамках Karelian Institute University of East Finland (Joensuu) и поддерживаемого Kone Foundation (Финляндия). Автор благодарит Кирилла Рогова за несколько ценных замечаний сделанных им в процессе обсуждения текста.

[2]  Существовал (и публикуется и поныне) специальный англоязычный журнал «Nationalities papers» в котором публиковались текущие материалы об этнической ситуации в СССР. Некоторые из них не потеряли значения и сейчас [Shorish, 1981. Farmer. 1978].

[3] В тесте посвященном довольно специфическому сообществу демонстрируется, что ещё в первой половине 1950-х нормативным русским языком владели подростки мужского пола только с территории РСФСР. И даже выходцев из «русских» городов Украины (типа Одессы) приходилось переучивать. Вместе с тем, например, юноши из сельской Украины русского языка не знали. [Карпов, 2016.] В последующие десятилетия ситуация значительно изменилась.

[4] Здесь и далее в абзаце использованы данные проекта автора по изучению аппарата ЦК КПСС 1953-1985 гг., в частности подсчётов этнического происхождения его сотрудников (всего 235 человек) [Mitrokhin, 2014].

[5] Масштабный конфликт (хотя и на административном уровне) между Азербайджаном и Арменией фиксировался уже в 1958-1959 гг. [Oberender; 2011]. В 1972 г. партийное руководство Нагорного Карабаха и Армянской ССР составили записку в Политбюро (видимо на фоне общесоюзной кампании по борьбе с национализмом) о необходимости присоединения Карабаха к Армении. Она дошла до Суслова и по его инициативе была остановлена для дальнейшего распространения. [Брутенц, 1998; 510].

[6] Доли в населении рассчитаны автором на основе: [Всесоюзная перепись населения 1939 года; Всесоюзная перепись населения 1979 года].

[7] См. кейс в Алматы [Султангалиева, 2010] и в Ереване [Лурье]

[8] По словам секретаря избирательной комиссии [Сивов, 2012].

[9] Ещё в 1987 г., до возникновения каких либо массовых беспорядков московские комиссии направленные в регион отмечали разделение жителей осетинской и ингушской национальности по разным трудовым коллективам и разным школам. Что отражено в записке в ЦК КПСС от 8 января 1987 г. О результатах проверки выполнения постановления ЦК КПСС «О крупных недостатках в работе Северо-Осетинского обкома КПСС по идейно-политическому, интернациональному воспитанию трудящихся» в Северной Осетии и Чечено-Ингушетии [Союз «нерушимых»?, 2001]

[10] Автор текста принимал участие в оценке школьного учебника в Грузии (2009) и исторического образования в Казахстане (2014) и согласен с выводами автора статьи о том, что в любых формах (а приходилось оценивать «вестернизаторские») постсоветское историческое образование весьма советское по духу, и этнонационалистическое по содержанию. Фактически оно объясняет меньшинствам, что это «не их» страна и вынуждает принимать решения либо об эмиграции в «свою страну», либо о встраивании в нарратив титульной нации.

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог