Типология транзита и длительные траектории постсоветского развития

Глава Кирилла Рогова, вице-президента фонда «Либеральная миссия», в рамках проекта «Тридцать лет постсоветской Европы». Цель работы – уточнить периодизацию и механизмы «транзита к постсоветскости» бывших советских республик в перспективе длительных траекторий их политической эволюции, которые сегодня в большей степени доступны нашему наблюдению, чем это было 10 и 20 лет назад

Кирилл Рогов

«Учредительные выборы» 1990 г. и траектории постсоветского транзита.

События прошлого меняют свой смысл и перспективу по мере того, как нам становятся известны все более отдаленные их последствия: эти последствия заставляют нас корректировать представление о значимости и весе тех или иных факторов. Все это в полной мере относится к истории масштабной трансформации, пережитой бывшими коммунистическими странами в конце XX века. Целью данной статьи является уточнение периодизации и механизмов «транзита к постсоветскости» бывших советских республик в перспективе длительных траекторий их политической эволюции, которые сегодня в большей степени доступны нашему наблюдению, чем это было 10 и 20 лет назад.

Долгое время этот транзит рассматривался в рамках общего паттерна «демократизации», концептуализированного на примере ряда южно-европейских и латиноамериканских стран (Шмиттер, О’Доннел, 1986, Хантингтон 1991). Действительно, события в ряде советских республик (Прибалтике, Грузии, РСФСР) несли на себе черты демократических революций; образцовым противостоянием военной хунты и демократических масс выглядели августовские события 1991 г. в Москве. Этот взгляд был подвергнут решительному пересмотру в работе Майкла Макфола, усомнившегося в этой концептуальной рамке и полемически назвавшего свою работу «Четвертая волна перехода к демократии и авторитаризму» (McFaul 2002, McFaul 2004).

Краеугольным камнем рассуждений Макфола стал анализ результатов первых относительно конкурентных выборов в республиканские Верховные Советы, состоявшихся в союзных республиках в 1990 г. еще в рамках СССР. Следуя в этом более ранней работе К. Монтгомери и Т. Редингтона (Montgomery & Remington, 1994), Макфол указывает, что проявивший себя на выборах 1990 г. базовый расклад сил в значительной мере определил политические траектории бывших советских республик в постсоветском периоде. Там, где на выборах 1990 г. убедительную победу одержала демократическая коалиция, страна достаточно успешно переходила впоследствии к демократии, там, где силы старого режима надежно доминировали, новый режим оказывался относительно устойчивым авторитаризмом, и наконец, в странах, где ни те, ни другие не могли одержать убедительную победу возникала ситуация «патового транзита» (stalemated transition), которая разрешалась в установлении «частично демократических режимов» (McFaul 2002).

Действительно, ограничив наш горизонт анализа лишь постсоветскими странами, но при этом расширив его временную перспективу до второй половины 2010х гг., мы можем сделать вывод, что базовое распределение сил, проявившее себя в исходе выборов 1990 г. достаточно надежно предсказывает тип политического режима в той или иной республике вплоть до сегодняшнего дня. В Табл.1 постсоветские страны разбиты на три группы: 1) те, в которых оппозиция одержала в 1990 г. убедительную победу (более 65%), 2) те, в которых она оказала существенное влияние на исход выборов (от 25% до 60% голосов), и 3) те, где она не сумела оказать существенного влияния на исход выборов (0 — 15% голосов). Страны первой группы продемонстрировали распределение сил, которое в дальнейшем не пересматривалось: демократия осталась здесь «единственной игрой в городе», а режим в целом можно считать либерально-демократическим (несмотря на то, что русское население было частично поражено в правах). Страны третьей группы, за одним исключением (Киргизия), на протяжении большей части своей постсоветской истории оставались авторитарными и сегодня являются консолидированными персоналистскими авторитаризмами. При этом в трех из них это положение дел, определившись на выборах 1990 г., никогда не менялось (Группа IIIB: Казахстан, Узбекистан, Туркменистан). В четырех остальных, при том что оппозиция не сумела оказать значимого влияния на исход выборов 1990 г., сохранившая доминирование старая коалиция оказалась недостаточно сильной и теряла власть, однако уже во второй половине 1990х происходило восстановление сетей патронажа и авторитарной системы управления (Группа III-А: Азербайджан, Беларуссия, Киргизия, Таджикистан).

Табл.1. Исход выборов 1990 г., тип перехода и характер политического режима в 30-летней перспективе

Наконец, пять стран, в которых оппозиция, не добившись устойчивого доминирования, оказала значимое влияние на исход выборов в 1990 г. формируют пул «конкурентных олигархий» — государств (Группа II) с гораздо более высоким, нежели в странах Группы III, уровнем конкурентности, политических и гражданских свобод (см. Табл.2). В научной литературе нет устоявшегося термина для обозначения этого типа режима («частичные (partial)», «электоральные», «дефектные» демократии, «гибридные режимы»), однако понимание их природы выглядит вполне консистентным: относительно высокий уровень политической конкуренции сочетается здесь с низкой подотчетностью правительства, слабостью политических партий и гражданского сектора, а также слабым правопорядком, что ведет к повторяющимся попыткам «захвата» государства. Термин «конкурентные олигархии», восходящий к теоретическому концепту Роберта Даля (режим с высоким уровнем конкуренции, но низким уровнем участия, Dahl 1972), указывает, что субъектами политической конкуренции являются здесь не «вертикальные» партийные структуры, объединяющие элитные группы и широкие гражданские слои, а «верхушечные» группировки и их клиентелы. Стоит подчеркнуть, что, хотя подобная конкуренция олигархических групп, или «патрональных пирамид» (Hale 2015), не соответствует идеалу демократического порядка, она самим фактом своего существования обеспечивает достаточно высокий уровень политических и гражданских свобод и в общих чертах соответствует определенным историческим периодам становления демократии на Западе (см., например, Miller 2015)).

Табл. 2. Два типа постсоветских режимов: уровень конкурентности и политических свобод

Выявленная взаимосвязь между исходом выборов 1990 г. и типом режима в постсоветском периоде имеет два исключения: Киргизия – страна, где оппозиция не оказала влияния на исход выборов в 1990 г., — развивалась до начала 2000х гг. как персоналистский авторитаризм центрально-азиатского типа, однако с середины 2000х перешла в класс «конкурентных олигархий». И наоборот, Россия — страна, где оппозиция сумела добиться существенного успеха на выборах 1990 г., до начала 2000х гг. демонстрировала многие черты «конкурентных олигархий», но затем перешла в группу персоналистских авторитаризмов. Это обстоятельство не подрывает базовой гипотезы, но лишь указывает на наличие дополнительных факторов, способствующих или препятствующих консолидации авторитарного режима.

Следуя за фундаментальным наблюдением Монтгомери-Ремингтона и Макфола о принципиальном характере исхода выборов 1990 г., мы, однако, хотим сосредоточиться на выводе, который вытекает из него, но остался вне поля их внимания. Тот факт, что уже на выборах 1990 г. проявило себя базовое распределение политических сил внутри советских республик, во многом и определившее их дальнейшие политические траектории на длительный период, означает, что фундаментальные характеристики соответствующих политий формировались не ПОСЛЕ, а ДО этого события и гораздо раньше, чем соответствующие республики превратились в независимые государства. И этот вывод существенно корректирует наши представления о факторах и механизмах «транзита к постсоветскости» и основных этапах этого процесса. Именно выборы 1990 г. в наибольшей степени можно считать «учредительными» для постсоветских стран, история их транзита начинается существенно раньше обретения ими независимости, а их траектории в постсоветском периоде определяются не столько решениями и выбором акторов, оказавшихся «у руля» в момент обретения фактической независимости, сколько тем балансом и конфигурацией сил, которые сложились в основном в ходе предыдущих стадий – в стадии формирования их прото-политий и прото-государственностей.

Стартовые условия и поздне-советская дивергенция.

Советская система оперировала мощными институтами социально-политической и экономической унификации и добивалась значительных успехов в стандартизации политических, экономических и социальных институтов, особенно в периоде «высокого насилия» сталинской фазы ее истории (1929 — 1953 гг.). Несмотря на это реальный социальный уклад республик и регионов значительно отличался, сохраняя фундаментальные черты, определенные длительными периодами предшествующего развития, принадлежностью к различным культурно-историческим и конфессиональным ареалам, а также стартовым уровнем развития, который не был в достаточной мере выровнен за советский период.

Табл. 3. Показатели экономического и социального развития  республик СССР

Действительно, в конце 1980х ВВП на душу населения в прибалтийских республиках (8600 – 10800 долларов 1990-го г.) соответствовал уровню таких государств как Португалия, Греция, Чехословакия; в России, Белоруссии, Грузии и Казахстане он соответствовал уровню Словакии, Хорватии, Венгрии (7200 – 7800 долларов); в Молдавии, Армении и Украины – уровню Чили, Мексики, Сирии и Болгарии (6000 – 6200 долларов); наконец, наиболее бедные (Азербайджан, Узбекистан, Туркмения, Киргизия, Таджикистан) находились в одной группе с Таиландом, Ираном, Румынией и Ливией (3000 – 4600 долларов). В то время как доля городского населения в Эстонии, России и Латвии составляла почти 70%, в отстающих Таджикистане,  Киргизии, Молдавии, Узбекистане она была практически вдвое ниже (35 – 40%). Если в продвинутых республиках в промышленности было занято 40% рабочей силы, а в сельском хозяйстве 13 – 20%, то в Таджикистане, Туркмении, Узбекистане ситуация была практически обратной. Существенно различается и доля высококвалифицированной рабочей силы в экономике: в лидирующей группе она составляет 28 – 30%, а в наименее развитых республиках – 22 – 23% (такой уровень наблюдался у лидеров примерно на десять лет раньше). Уровень потребления материальных благ и услуг в лидирующей и отстающей группе также отличался в два раза (см. Табл.3).

Столь значительные различия очевидным образом свидетельствует о фактическом различии социальных укладов. Более того, есть основания считать, что по мере снижения уровня насилия в советской системе в пост-сталинском периоде роль унифицирующих советских институтов ослабевала, а фактическое различие социальных порядков, соответственно, возрастало. Так, важнейшим институциональным изменением брежневского периода (1964 – 1982) по сравнению с предшествующим двадцатилетием (1945 – 1965) стала тенденция «оседлости бюрократии». Если в 1945 – 1965 гг. средний срок пребывания первого секретаря обкома в должности на одном месте составлял 4 года, то в 1965 – 1985 гг. он возрастает до 11 лет. Брежневские первые секретари союзных республик в среднем пребывали у власти 17 лет, причем в 5 республиках Средней Азии средний срок составлял 21 год, в остальных 9 республиках – 15 лет. Это означает, что роль и вес «патрональных» структур власти «на местах» возрастала. «Оседлость» первого лица, «хозяина территории», стимулировала отстраивание и поддержание устойчивости пирамиды клиентел на более низких уровнях. Достаточно отчетливо проявляла себя и тенденция «коренизации» региональных элит в тех национальных республиках, где она прежде была низка (см. Табл.4). Последствия этого процесса окукливания и коренизации республиканских политических режимов ярко проявили себя, когда Михаил Горбачев в 1986 г. попробовал назначить русского варяга первым секретарем ЦК компартии Казахстана, что было нормой еще для хрущевских времен.

Как это многократно отмечалось, значение формальных институтов, обеспечивающих централизацию и унификацию, в этом периоде постепенно ослабевало, а значение неформальных институтов, горизонтальных и локальных связей возрастало (Кордонский, Найшуль). Роль неформальности возрастала повсеместно, но ее характер и институты в высоко и низко урбанизированных, высоко индустриальных и преимущественно аграрных ареалах были различными и по-разному деформировали советские институты. В результате, за общим «советским фасадом» формировались достаточно различные социальные уклады, типы региональной политической власти и состава элит, сетей доверия, социальных иерархий и социальных лифтов, норм взаимодействия, бытовых стандартов. Поездка на отдых в Прибалтику воспринималась жителями российских мегаполисов в 1970 – 1980е гг. как путешествие на «полу-запад», а командировка в среднеазиатскую республику как волшебная трансгрессия в мир восточного феодализма (ср. описание встречи с руководством Узбекистана тогда редактора «Правды», а позже помощника Горбачева В. Болдина, Болдин…).

Горбачевская либерализация и ее последствия.

Бренд горбачевской «перестройки» до сих пор завораживает историков советского транзита. Под «перестройкой» при этом понимается политика Михаила Горбачева, направленная на реформирование социализма и советской системы. Принято считать, что эта политика кончилась неудачей – фронтальным политическим и экономическим кризисом, приведшим к краху советского режима и распаду СССР. Такой взгляд в значительной мере был навязан следующим поколением политиков, перехвативших власть у Михаила Горбачева и противопоставлявших ему себя либо как прорабов тотального «демонтажа коммунизма», либо как строителей «национальной государственности». В то же время само это поколение политиков вышло на политическую сцену благодаря реформам Горбачева, явилось их порождением и следствием.

Этот парадокс хорошо демонстрирует асимметрию интенций и непреднамеренных последствий политики Горбачева. В то время как намерением было реформирование социализма и укрепление собственных реформаторских позиций в советском руководстве, реальным социальным эффектом этой политики стала достаточно быстрая и широкая либерализация советского режима, открывшая дорогу новым акторам и триггерам социальных изменений. Если отрешиться от интенций и риторики их автора, в своем фактическом социальном содержании горбачевские реформы предстают нам вполне классическим сценарием «авторитарной либерализации»: такие попытки авторитарные режимы предпринимают в надежде повысить свою легитимность и/или экономическую эффективность (Schneider C. Q., Schmitter Ph. C. 2004). В полном соответствии со списком реквизитов такой либерализации горбачевская либерализация включала: 1) прекращение систематических преследований политических оппонентов режима, 2) ослабление механизмов социального контроля (де-идеологизация), 3) введение элементов свободы слова и свободы печати («политика гласности»), 4) фактическое введение свободы собраний и свободы ассоциаций (1988 – 1990), 5) проведение ограниченно конкурентных выборов (1989 — 1990).

Так или иначе, динамичная политическая либерализация советского порядка и есть главное событие горбачевского периода и главное наследие Михаила Горбачева в «большой» истории России. Обновленного социализма не получилось, но эффекты либерализации стали драйвером новых политических процессов, определявших траектории постсоветских политий в последующие десятилетия. Однако вместо ожидаемого «универсального» эффекта либерализации – эффекта «обновленного социализма», о котором думал Горбачев, или эффекта полной де-советизации и демократического транзита, о котором грезили его оппоненты из числа «радикальных демократов», эффекты либерализации оказались глубоко различным в различных частях советского пространства, которое, как было отмечено выше, вовсе не представляло собой гомогенную среду, и в результате очень по-разному реагировало на демонтаж репрессивных ограничителей советского порядка.

В целом, можно сказать, что либерализация – демонтаж институтов политического контроля – создавала условия для развития трех основных процессов:

  • демократической мобилизации – формирования демократической оппозиции, требовавшей большей распределенности политической власти, представительства и радикальных реформ, имплементирующих институты либерально-демократического порядка (вестернизации);
  • националистической мобилизации – широкого движения суверенизации национальных «окраин», стремившихся выйти из-под контроля «центра» и навязанной им системы институтов и вернуться к неким вне-советским или до-советским, «национальным» институциональным порядкам;
  • элитной сецессии – стремления элит «национальных» провинций к расширению своей автономности, контролю над местными ресурсами и политическими процессами, что могло быть как ответом на рост националистических настроений снизу, так и способом защиты от диктата и непредсказуемости, которую генерирует «метрополия».

В целом, можно казать, что не демократическая мобилизация, значение которой прежде всего выделяла оптика демократической транзитологии, но именно сочетание трех указанных процессов в конце концов привело к краху советского режима и «перехвату» легитимности суб-федеральным уровнем власти. При этом дивергенция реальных социальных укладов разных частей Советского Союза вела к тому, что эти процессы разворачивались в них с разной интенсивностью и в результате складывались в различные социально-политические конфигурации. Соотношение весов трех факторов – демократической мобилизации, националистической мобилизации и элитного сецессионизма, – отражавшее фактическую картину политического спроса в республиканских прото-политиях, в значительной степени и проявило себя в исходе учредительных выборов 1990 г.

Электоральный цикл 1989 – 1990 и становление республиканских прото-политий

Важнейшим этапом в формировании республиканских прото-политий оказались первые выборы с элементами конкурентности – выборы народных депутатов СССР в начале 1989 г. Эти выборы стали очередным этапом горбачевской либерализации и по замыслу Горбачева должны были поставить партийное руководство перед необходимостью электоральной легитимации и тем самым дисциплинировать его, повысив его подотчетность населению. По итогам первого эксперимента около 20% номенклатурных кандидатов не сумели выиграть выборы. Однако, как заметил Николай Петров (на конференции в Юрмале….), среди партийных первых секретарей выборы проигрывали не «консерваторы» и приверженцы до-перестроечного статус-кво, как надеялся Горбачев, а те, в чьих регионах эффект либерализации был сильнее, а открываемые ей возможности более востребованными, т.е. процветали гласность и плюрализм в СМИ, развивался гражданский активизм и неформальные объединения. Иными словами, чем более общество способно было воспользоваться возможностями, предоставленными либерализацией, тем меньше у первого секретаря было шансов выиграть выборы; и наоборот – чем больше старая элита и первый секретарь способны были нейтрализовать социальные эффекты «либерализации сверху», тем выше были их шансы сохранить свои позиции (подробный анализ выборов см. Весна 1989).

Выборы показали региональным и республиканским элитам, что для сохранения власти им теперь недостаточно быть лояльными Москве и ЦК КПСС, и стали прологом к выборам 1990 г. Даже там, где – как в республиках Центральной Азии – проводились в 1989 и 1990 гг. вполне авторитарные выборы и демократический спрос был низким, местные босы занимались электоральной политикой, хотя и авторитарной электоральной политикой, т.е. отстраиванием сетей патронажа и электорального контроля. В результате, они не столько становились более «ответственными» перед избирателем (их электоральные победы были обеспечены в большей степени политиками патронажа, нежели респонсивности), сколько более независимыми от центральной власти, обретая дополнительную легитимность, находившуюся вне зоны контроля Москвы.

Таким образом, бенефициарами выборов 1989 г. и 1990 гг. становились либо «новые политические силы» — оппозиционные демократические и националистические деятели и движения, либо старые элиты, сумевшие не допустить оппозицию на политическую сцену и обретавшие дополнительную, электоральную легитимность и навыки электорального доминирования. В результате, при любом варианте исхода: полная победа оппозиции, полная победа старой элиты или промежуточные сценарии – новые республиканские Верховные советы начинали принимать декларации государственного суверенитета, стремились консолидировать республиканский аппарат власти и расширить контроль над ресурсной базой и политическими процессами.

Переток легитимности от центральных органов к республиканским хорошо виден в опросах общественного мнения. В то время как уровень доверия к республиканским Верховным советам в 1990 г. вырос с 40 до 50 пунктов, доверие к союзным структурам снизилось с уровня 50 пунктов (в среднем) в конце 1989 г. до 20 пунктов в начале 1991 г.

Граф.1. Доверие органам власти, опросы ВЦИОМ, всероссийская выборка. Источник данных: исследования ОМНИБУС, ВЦИОМ; индекс дорверия представляет собой сумму доли ответивших, что орган власти “заслуживает доверия”, и половины ответивших “не вполне заслуживает”.

Таким образом, период с начала 1989 г., когда и старые элиты, и зарождающиеся (во многом именно в ходе этого процесса) неформальные движения начали готовиться к первым выборам, и до выборов 1990 г. можно считать начальным периодом формирования республиканских прото-политий. В этот период происходили, с одной стороны, процесс демократической и/или националистической мобилизации оппозиции, а с другой – реконфигурации элит, которые либо консолидировались перед лицом угрозы «оппозиции снизу», либо, наоборот, обнаруживали тенденцию к расколу. Однако в большинстве случаев, в том числе и тех, где оппозиция не сумела оказать значимого влияния на результат выборов 1990 г., на фоне кризиса доверия к общесоюзным структурам легитимность новых Верховных советов возрастала, что открывало перед ними перспективу «декларативного суверенитета» и консолидации республиканской исполнительной власти в 1990 – 1991 гг.

Массовые мобилизации 1988 — 1990: национализм vs. демократия

Принципиальное значение выборов 1990 г. состояло в том, что они демонстрировали обществу и элитам потенциал массовой политической мобилизации в данной формирующейся политии и, соответственно, сигнализировали, станет ли этот потенциал значимым фактором меж-элитных взаимоотношений в будущем. При этом исход выборов (почти везде) непосредственно зависел от того, сумела ли оппозиция – те или иные группы контр-элиты – организовать массовую мобилизацию в предшествовавший выборам период.

Таблица 4 демонстрирует масштаб массовых протестов в союзных республиках в периоде с начала 1987 по конец мая 1990 г., когда везде, кроме Грузии и Азербайджана, уже прошли выборы республиканских депутатов, а также в следующем периоде (июнь 1990 – декабрь 1992). Интегральный «индекс массовой мобилизации» учитывает общую численность участников протестов, рассчитанную как доля населения республики, и общее число акций (их частотность). Как видим, запредельно высокий уровень мобилизации характерен для уже вступивших в конфликт вокруг Нагорного Карабаха Армении и Азербайджана, а также для Грузии и Литвы, высокий уровень мобилизации имел место в Латвии и Эстонии, произошла, хотя и в меньших масштабах, мобилизация в Украине, России и Молдавии. В то же время в шести странах, где оппозиция не смогла оказать влияние на исход выборов 1990-го г., мобилизация в предшествовавшем выборам периоде отсутствовала.

Табл. 4. Протестная мобилизация в республиках СССР в 1987 – 1992 гг.

Однако в девяти республиках, где массовая мобилизация состоялась, она существенно различалась по своему характеру. Здесь сразу бросаются в глаза неоднозначные взаимные отношения двух массовых оппозиционных идеологий, вступивших в конкуренцию с теряющим примлекательность «коммунизмом», — либерально-демократической, «вестернизационной» (т.е. ориентированной на западные институциональные образцы), с одной стороны, и националистической, с другой.

Как убедительно показал Марк Бессингер, национализм был системным фактором, способствовавшим распаду СССР, а разрозненные движения и эпизоды националистической мобилизации являлись в действительности единым «вирусным» процессом суверенизации (Beissinger 2002, Beissinger 2009). Однако политическая роль и профайлы различных национализмов зависели от того, в какие «взаимодействия» вступал его мобилизационный потенциал. Так, в Прибалтике национализм выступает в комплементарном союзе с «демократической» мобилизацией, апеллировавшей к западным институциональным образцам, которые мыслились в качестве альтернативы советскому институциональному порядку: возрождение национальной государственности понималось как воспроизведение «западной модели». С одной стороны, этот анти-имперский национализм оказывался связующим звеном между либерально-демократическими и пока еще влиятельными либерально-социалистическими силами, а с другой, ориентация на либеральные институциональные образцы придавала ему более гражданский, нежели этнический характер.

И наоборот, на Кавказе, как показал на примере Кабардино-Балкарии Георгий Дерлугьян, местные контр-элиты, вышедшие на политическую сцену в результате горбачевской либерализации и бросавшие вызов коммунистической номенклатуре, также начав с повесток экологического протеста, защиты исторических памятников, поминовения жертв сталинизма и широкой демократизации, но не встретив достаточно массовой их поддержки в местных сообществах, быстро переходили к повесткам национальной (этнической) идентичности и суверенизации, имевших здесь гораздо более сильный мобилизационный эффект (Дерлугьян 2010). Так, в Грузии лидирующие позиции в неформальном движении занимает Общество Ильи Чавчавадзе, апеллировавшее к до-советской национальной традиции и грузинской идентичности. Этническая радикализация провоцировала противодействие национальных меньшинств, и в результате достигала мобилизационного размаха в противостоянии не только «имперскому центру» и номенклатурным проводникам его политики на местах, но и «внутренним» врагам суверенизации – этническим меньшинствам и автономиям. Голодовка студентов и массовые митинги ноября 1988 г. в Грузии еще направлены против Москвы и принимаемых там поправок к конституции СССР, а вторая волна еще более массовых протестов в апреле 1989 г. становится уже реакцией на мартовский сход абхазов в селе Лахны, принявший обращение о выходе Абхазии из состава Грузии. Организованный Звиадом Гамсахурдиа в ноябре 1989 г. «поход на Цхинвали» выдвигает его в лидеры оппозиции, которая через год одержала победу на «учредительных» выборах в октябре 1990 г. на фоне полномасштабного конфликта с автономиями.

По схожей спирали развивалась националистическая мобилизация в Молдавии. Демократическое движение здесь также, начав с экологических требований и поминования жертв сталинских репрессий на митингах июня – ноября 1988 г., переходит к требованиям принятия закона о языке, латинизации молдавской письменности и объявления суверенитета на митингах декабря 1988 – начала 1989 гг., при этом масштаб митингов вырастает с 5 – 10 тыс. участников до 50 – 100 тыс. Это вызывает ответную волну демонстраций в Гагаузии и русском Тирасполе в середине 1989 г. (Beissinger Database). Новый цикл националистической мобилизации, подогретой противостоянием с «внутренними» врагами независимости, обеспечивает реализацию сценария «широкой коалиции»: хотя на «учредительных выборах» 1990 г. Народный фронт Молдавии получил лишь 27% голосов, блокирование с национально настроенной «аграрной» номенклатурой (олицетворением чего стал секретарь ЦК молдавской компартии Мирча Снегур) и уход из парламента не-молдавских депутатов, обеспечивает триумф нового «национального» режима.

Ключевую роль националистическая мобилизация, распаляемая конфликтом вокруг Нагорного Карабаха, играла также в Армении и Азербайджане. В обоих случаях она достигала невиданных масштабов, но если в случае Армении она привела к значительному успеху оппозиции на выборах 1990 г. (АОД получило 30% мест в паламенте) и последующему оттеснению старой элиты (в августе Л. Тер-Петросян возглавил парламент, победив первого секретаря компартии), то во втором – вылилась в погромы и стихийную революцию в январе 1990 г., которая была подавлена армией. Выборы в сентябре 1990 г. проходили в условиях военного положения, однако умеренная часть оппозиции смогла принять в них участие, но не добилась существенного электорального успеха (……).

В отличие от Прибалтики, в этом пуле формирующихся политий национализм оказывается не комплементарной, а скорее конкурирующей идеологией по отношению к либерально-демократической повестке. Повестка суверенизации и национальной идентичности позволяла достичь впечатляющей этнической мобилизации, направленной одновременно против «имперской» политики Москвы и внутренних врагов суверенизации, отодвинув при этом на второй план вопрос об институциональном дизайне нового социального порядка, которой должен был прийти на смену советскому. И наоборот, в Прибалтике, где русские меньшинства также развернули митинговую контр-мобилизацию, авторитет институциональных образцов, на которые ориентировались народные фронты, снижал в глазах меньшинств масштаб угрозы, которую несло строительство национальной государственности, и позволял удерживаться от прямых столкновений и организации «самообороны».

Таким образом, структурирование республиканских прото-политий в периоде первых двух электоральных кампаний 1989 и 1990 гг. развивалось по трем направлениям. Во-первых, вокруг вопроса, способны ли контр-элиты организовать действительно массовую оппозиционную мобилизацию и конвертировать ее в голоса избирателей. Во-вторых, вокруг того, какая повестка позволяет достичь такой мобилизации – повестка гражданского национализма, ориентированная на западные институциональные образцы в качестве ожидаемой институциональной альтернативы, или этно-национальная, направленная не только против «имперского центра», но и внутренних этнических врагов суверенизации. И в-третьих, — в зависимости от способности элит реагировать на эти вызовы.

Россия: особенности мобилизации и электоральный профиль

Кейс России (РСФСР) в этой перспективе также выглядит весьма характерным, потому что уже на этой «учредительной» стадии демонстрирует фундаментальные особенности российской политии, которые остаются в значительной мере актуальными и по сей день. На первый взгляд, демократическая коалиция в РСФСР получила достаточное количество мест в составе новоизбранного Съезда народных депутатов, овладела «командными высотами» в новом органе власти, и дорога России к демократии была, таким образом, в основном расчищена, в особенности – после провала августовского путча. Так дело довольно долго представлялось не только «демократической общественности», но и исследователям. В результате, их внимание было сосредоточено преимущественно на действиях и стратегиях акторов (Ельцина, депутатов, экономистов-реформаторов), в которых искались причины того, что Россия не воспользовалась этой «открытой дверью».

В действительности, дело обстояло гораздо сложнее. В России массовая мобилизация, безусловно, состоялась. Табл.5 демонстрирует ее масштабы без учета национальных меньшинств и автономий; всего же за шесть лет с начала 1987 по конец 1992 г. на территории РСФСР состоялось более 1900 массовых акций, в которых в общей сложности приняли участие около 13 млн человек. Но и без учета меньшинств и автономий протестная активность поражает своими масштабами. Так, на протяжении двух электоральных кампаний с января 1989 по июнь 1990 г. (415 дней) прошли около 490 массовых акций с общим числом участников более 3 млн человек; 16 из них собирали более 50 тыс. и еще 26 – более 20 тысяч человек. Собственно российская (за исключением национальных меньшинств и автономий) мобилизация носила преимущественно гражданско-демократический характер и была почти полностью лишена этнического национализма. Ее успеху в значительной мере способствовали сильные позиции либералов в общесоюзных русскоязычных медиа. В результате, если в среднем по СССР на выборах 1989 г. потерпели поражение около 20% представителей высшего эшелона номенклатуры, то по РСФСР этот показатель составил 30%, а в Москве и Ленинграде поражение этого эшелона было тотальным ( ….?).

Вместе с тем уже выборы 1989 г. показали, что в России присутствуют как либеральные регионы, голосующие почти также как Прибалтика (Москва, Ленинград и область, Свердловск, Горький), так и регионы с «среднеазиатским» типом голосования (Весна 1989). И у такого расслоения имелись серьезные основания: тот диапазон социально-экономической дифференциации, о котором в масштабах Союза шла речь выше, был в миниатюре спроецирован внутрь «федерации в федерации». Так, при средней по РСФСР доле городского населения 69%, в Центральном и Северо-Западном районах (с их двумя столицами) эта цифра достигала 83%, а в Центрально-Черноземном и Северо-Кавказском не дотягивала до 60%, при этом в Дагестанской и Чечено-Ингушской автономных республиках показатель составлял 43%, т.е. был вдвое меньше центрально-северо-западного.

Расслоение двух Россий – России крупных городов и периферийной России – хорошо видно в дезагрегированных (по типам населенного пункта) данных социологических опросов 1990 г.: если в первой база поддержки демократической оппозиции достигает 40%, то в периферийной, второй России она составляет только 25% (Табл.5).

Таблица 5. Две России: предпочтения жителей крупных городов и периферии в РСФСР в 1990 г.

На выборах 1990 демократическая коалиция получила по разным оценкам от 20 до 35% мест. Ответственный за РСФСР в политбюро, глава прежнего Верховного совета РСФСР Виталий Воротников уверял Горбачева, что оппозиция имеет 20 — 25% мандатов (В политбюро ЦК КПСС… М. 2008. С.609); анализ голосований на съезде по разным процедурным вопросам показывал, что демократов могут поддержать  в некоторых ситуациях до 40 – 45% депутатов (Субботин, Шейнис). При этом в Москве демократы выиграли 85% мандатов, а в периферийных, сельских районах и в национальных республиках ситуация была противоположной. Этот электоральный профиль России сохраняет в значительной мере актуальность и сегодня. Если на пространстве бывшего СССР модели электорального поведения располагаются между двумя полюсами – продвинутым Западом (Прибалтика) и восточной моделью центрально-азиатских республик, то на территории России мы наблюдаем подобие обоих полюсов.

Следует отметить, что относительный успех демократической коалиции на выборах и в ходе работы съезда народных депутатов имел еще одну причину. В РСФСР отсутствовали республиканские структуры компартии: в отличие от прочих республик, здесь не было ни своего ЦК, ни бюро, ни первого секретаря. В тот момент, когда центр терял рычаги управления и их перехватывали республиканские власти, в России этот управленческий уровень практически отсутствовал; в результате, на выборах 1990 г. у обкомовских секретарей не было единого штаба, который бы координировал кампанию, занимался мобилизацией, а затем – стратегией позиционной борьбы на съезде народных депутатов (упомянутый Воротников предупреждал Горбачева об этом, см. Воротников 2011, запись от 5 января 1990 г.). Но самое главное – в РСФСР не существовало отстроенных пирамид патронажа (с республиканского уровня до районного), позволяющих консолидировать и дисциплинировать элиты, как это происходило в большинстве центрально-азиатских республик. Это обстоятельство значительно облегчало задачу не слишком сильной и наскоро скроенной коалиции демократов добиться относительного успеха на выборах и затем в захвате руководящих постов.

Так или иначе, массовая мобилизация в России состоялась, более того она носила преимущественно гражданско-демократический характер, отчасти близкий по профилю к прибалтийскому, характерный для многих республик раскол оппозиции между демократами и националистами практически отсутствовал (в силу слабости позиций последних). В результате, демократической оппозиции не только удалось оказать значимое влияние на исход выборов 1990 г., но и, оказав давление на «болото» и включив в коалицию ренегатов и «обновленцев» из состава старой элиты (Б. Ельцин, И. Силаев), провести на должность председателя Верховного совета своего лидера (в третьем туре и с перевесом в 4 голоса).

Суверенизация: хрупкие коалиции, вторичная мобилизация и кризис перехода.

Несмотря на то, что выборы 1990 г. имели принципиальное значение для прояснения фундаментальных характеристик республиканских политий, формировавшиеся по их итогам властные коалиции складывались еще в условиях союзного государства. Разраставшийся экономический кризис, ослабление союзных структур на протяжении следующего за выборами года и их окончательное крушение в августе – октябре 1991 г. создавали принципиально новый контекст. Последовавший за выборами период (вплоть до осени 1991 г.) оказался периодом «суверенизации» и институционализации республиканской власти, формирования на ее базе своего рода прото-государственностей и в то же время испытания сложившихся коалиций на прочность. Принципиальную роль в этом периоде играет уровень консолидированности или, наоборот, раскола республиканских элит.

В сценарии «широкой коалиции» (Прибалтика, Молдавия, Армения) значительная часть старых элит переходила на сторону «национальной оппозиции», поддержав лозунги государственного суверенитета и отделения. В сценарии авторитарного перехода (группа III-B в Табл.1: Туркмения, Казахстан, Узбекистан) не допустившие оппозицию в парламент и получившие дополнительную легитимность старые элиты частично апроприировали запрос на автономизацию. Именно в этих республиках, где оппозиция не сумела оказать влияния на исход выборов, а массовая мобилизация отсутствовала, первые секретари, занявшие кресла председателей Верховных Советов, стали пионерами введения постов президентов и законов, консолидирующих республиканскую власть в их руках, вызвав этим недовольство Москвы и лично Горбачева (Борисов 2018). Опираясь на сложившиеся в прошлом структуры патронажа, они создавали для них новую легальную рамку, причем, в отличие от партийной, не встроенную в общесоюзную иерархию. Эти действия, впрочем, соседствовали с энергичной поддержкой «сохранения Союза» и нового союзного договора, но де-факто формировали модель конфедерации (ср. формулу Ислама Каримова: «Суверенитет … это не стремление к сепаратизму, а … расширение интеграционных связей с другими республиками…»; С. Ниязов объяснял введение в республике «президентской формы правления» необходимостью вести переговоры и заключать соглашения с союзными структурами; Борисов. 2018. С.37, 65). Таким образом, если в первом сценарии националистическая мобилизация снизу формировала широкий спрос на «символический суверенитет», то во втором новые механизмы электоральной легитимации закладывали основы «патронального суверенитета» — консолидирующихся и обособляющихся «патрональных пирамид» (ср. Hale 2017).

В четырех других республиках, где оппозиция не сумела оказать существенного влияния на итоги «учредительных» выборов 1990 г. (группа III-A в Табл.1: Киргизия, Таджикистан, Азербайджан, Белоруссия), старые элиты, сохранившие политический контроль не были консолидированы. Их хрупкие коалиции распадались под влиянием новой волны массовой мобилизации и кризиса союзных структур власти. Как видно из Табл.4, в то время как в одних республиках уровень массовой мобилизации в периоде после выборов 1990 г. резко падает (Армения, Латвия, Литва, Эстония, Грузия), в других он остается на высоком уровне или даже вырастает (Молдавия, Украина, Россия), а где-то массовая мобилизация или ее подобие впервые происходит именно в этом периоде (Белоруссия, Таджикистан, Киргизия; см. Граф.2). Важнейшим фактором мобилизации «второй волны» являлся нараставший экономический кризис, приводивший под знамена оппозиции (какими бы они ни были) новые массовые контингенты.

График 2. Две волны массовой мобилизации: общее число участников митингов и демонстраций (тыс. чел.). Данные Beissinger Database; подсчеты автора, без учета активности жителей автономий и меньшинств

Так, в традиционно разделенной на север и юг Киргизии массовые протесты середины 1990 г., катализированные этническими столкновениями в Оше, подорвали позиции первого секретаря ЦК А. Масалиева, который сумел занять пост председателя Верховного совета в апреле 1990 г., но проиграл борьбу за президентский пост в октябре; важным фактором этого поражения стало соперничество с премьер-министром республики А. Джумагуловым (Huskey 1995). Как и в Киргизии, в Таджикистане соперничество региональных группировок и двух коммунистических первых секретарей – Р. Набиева, смещенного в 1985 г., и пришедшего ему на смену К. Махкамова не позволило последнему в достаточной мере консолидировать власть на фоне успешной массовой мобилизации «второй волны» (август 1991 – начало 1992), что привело в конце концов к его отставке и кровопролитной гражданской войне. В Белоруссии, где ни демократическая, ни националистическая повестка не обеспечили достаточно массовой мобилизации до выборов 1990 г., нараставшие социально-экономические проблемы способствовали волне протестной мобилизации в середине 1991 г. под лозунгами анти-коммунистического популизма (борьба с «привилегиями» и «номенклатурой», экономические требования). В результате, в Белоруссии власть была разделена между тремя центрами – руководством компартии, руководством Верховного совета (Н. Дементей) и правительством (В. Кебич), а Н. Дементей вынужден был уступить свое кресло национал-обновленцу С. Шушкевичу после поражения путча.

Во всех случаях, где оппозиция не добилась надежного доминирования, но сумела оказать значительное влияние на исход выборов 1990 г. (группа II в Таблице 1), первые секретари компартий не смогли занять пост председателя Верховного Совета и консолидировать республиканскую власть. Главами парламентов становились здесь либо фигуры, ассоциировавшиеся с оппозицией (З. Гамсахурдиа, Л. Тер-Петросян, Б. Ельцин), либо национал-обновленцы из рядов партийной элиты, готовые к компромиссу с оппозицией (М. Снегур в Молдавии, Л. Кравчук в Украине). Хрупкие, аморфные коалиции становились здесь политической нормой на длительный срок, обеспечивая при этом, как было отмечено выше, относительный политический плюрализм.

Сложившийся по итогам выборов 1990 г. баланс сил уже не менялся на полюсах рассматриваемого спектра – в странах Балтии, где сформировались сильные демократические коалиции, и трех центральноазиатских республиках с сильными авторитарными коалициями. Между ними располагается «дуга нестабильности» — девять стран, в которых политические балансы оставались неустойчивыми в течение длительного времени.

Как известно, процесс политического и юридического демонтажа Советского Союза после краха ГКЧП имел на удивление мирный характер. И столь же хорошо известно, что этот процесс вовсе не выглядит мирным, если мы с общесоюзного спустимся на республиканский уровень. Здесь переход к постсоветскости сопровождался рядом кровавых и на удивление жестоких этнических конфликтов (в Нагорном Карабахе, Абхазии, Южной Осетии и Приднестровье) и несколькими гражданскими войнами (в Таджикистане, Грузии и Азербайджане.) Все эти события, острая фаза которых приходится на 1990 – 1994 гг., можно рассматривать как проявления «кризиса перехода» — более растянутого и поистине драматического периода становления новых государств, в которых складывавшиеся в 1990 – 1991 гг. коалиции оказались неустойчивыми, не могли прийти к компромиссу или сохранить контроль над территорией.

При всем различии конкретных обстоятельств, кризис перехода имел две основные формы. Первая – «война с мятежной окраиной» — была связана с тем, что на стадии формирования республиканской политии и ее прото-государственности еще в рамках СССР доступный оппозиции паттерн массовой мобилизации (этно-национальной) приходил в конфликт с этно-региональной структурой республики и «окраина» выходила из подчинения республиканских властей, которые не располагали ни достаточной легитимностью, ни полнотой власти (Азербайджан, Грузия, Молдавия).

Вторая форма – вооруженные гражданские конфликты – была связана с хрупкостью сформировавшихся коалиций: в двух случаях она поразила «авторитарную» коалицию (Таджикистан и Азербайджан под руководством А. Муталибова). В обоих случаях хрупкость коалиции, связанная с неконсолидированностью позднесоветских элит, не позволяет ей справиться с мобилизацией «второй волны» (национально-демократической в Азербайджане и исламско-демократической в Таджикистане). В двух других случаях поражение терпела национал-демократическая коалиция: в Грузии – коалиция, олицетворяемая Звиадом Гамсахурдия, и в том же Азербайджане – коалиция вокруг Абульфаза Эльчибея, пришедшая на смену слабой авторитарной коалиции Муталибова, но продержавшаяся у власти также всего лишь год. Здесь хрупкость коалиции имела иную природу: стремительный распад «коалиции победителей» как только цели «символического суверенитета» оказывались достигнуты, противостояние с «имперским центром» теряло мобилизующую силу и на повестку вставал вопрос об институциональном характере «нового режима».

Но и в «авторитарном», и в «демократическом» варианте механизм кризиса перехода развивался по схожему сценарию, включавшему эскалацию уличного давления оппозиции, конфликт президента и парламента и появление мятежных армейских подразделений на фоне стремительной утраты президентом популярности и рычагов управления.

Кризис перехода в России

Конституционный кризис осени 1993 г. в России, закончившийся трагическими столкновениями в Москве 3 – 4 октября, обычно рассматривается как ранний кризис демократии в России, фактически закрывший открытую прежде дверь для процессов демократической консолидации. Нельзя, однако, не заметить, что его логика и проявления: конфликт президента и парламента, эскалация уличного давления оппозиции, формирование отрядов обороны с той или другой стороны – имеют много общего с описанными выше сценариями «кризиса перехода», возникающего в результате распада слабой «учредительной» коалиции, сформировавшейся в периоде становления республиканской политии в рамках СССР.

Причем, под слабостью коалиции мы понимаем прежде всего отсутствие общих и поддержанных избирателями институциональных целей, общего понимания того социального порядка, который должен прийти на смену советскому. Неконсистентность этих представлений выглядела малозначимой на стадии «суверенизации» и борьбы с «союзным центром», но тем более шокирующей для членов коалиции оказывается внезапно обнаруженная несогласованность этих представлений в тот момент, когда желаемые независимость и самостоятельность становятся реальностью: у одной или обеих сторон возникает ощущение, что их просто стараются «кинуть», присваивая трофей общей победы. Это и вызывает быстрое и брутальное превращение «коалиции победителей» во враждующие стороны.

В отличие от Прибалтики, где формирование победивших в 1990 г. «народных фронтов» происходило еще в 1988 г., общероссийская демократическая коалиция в России начинает формироваться в подобие организационной структуры лишь за два месяца до учредительных выборов – в январе 1990 г. Первоначальный вариант предвыборной платформы «Демократической России» носил вполне либеральный характер, однако на стадии согласования с другими членами коалиции был скорректирован так, чтобы удовлетворить максимально широкий фронт анти-коммунистической оппозиции, включающий сторонников «демократического социализма» и «демократов-почвенников». Так, например, наряду с задачей создания «эффективного рыночного сектора», документ предусматривал «замораживание цен и сохранение рыночных дотаций на основные виды питания и потребительских товаров до тех пор, пока сам рыночный механизм не обеспечит приемлемый уровень цен» (текст документа и историю его создания см. Шейнис 2005. С. 255-264).

Это отнюдь не было проявлением беспринципности составителей документа. Безбрежный анти-коммунистический популизм в целом характеризует вторую и более мощную волну массовой мобилизации в России, которая приходится на первую половину 1991 г. (именно в этот период в России проходят митинги, собиравшие до полумиллиона участников; в целом же в РСФСР выходит на улицы в феврале 1991 г. около 900 тыс, а в марте – около полутора миллионов человек; Beissinger database). Как и в других славянских республиках с размытой националистической повесткой, мобилизация второй волны разворачивается на фоне резкого ухудшения экономической ситуации, растущего недоверия к союзным структурам, требований отставки правительства Рыжкова, Павлова, а затем и самого Горбачева. В России фокусом этой второй волны становится противостояние Ельцина и Горбачева, российских и союзных структур власти, которые рассматриваются как препона на пути реформ и выхода из экономического кризиса. Ее кульминацией становятся выборы Ельцина в июне 1991 г. И когда последний предлагает место вице-президента не ближайшим соратникам Геннадию Бурбулису или экономисту Гавриилу Попову (как предполагалось), а военному летчику, Герою Советского Союза и лидеру фракции «Коммунисты за демократию» Александру Руцкому, он вполне точно оценивает характер и качество той широкой коалиции, которая может обеспечить ему победу. А когда в 1992 — 1993 гг. Руцкой оказывается в стане противников президента, оппонирующих радикализму ельцинских рыночных реформ и стремящихся отстранить его от власти, он ничуть не отходит от тех символических «обещаний», на которые указывало избирателям его появление в эскорте ельцинского президентства. Рынок с «замороженными ценами» в платформе «Демроссии» был не казусом редактуры, а вполне адекватной проекцией аморфности антикоммунистической платформы общественного спроса, отражавшимся в хрупкости «коалиции победителей». А ее быстрый коллапс, развернувшийся в затяжной конфликт и кончившийся конституционным кризисом и вооруженным противостоянием в октябре 1993 г., закономерным следствием механизма ее формирования в 1990 – 1991 гг. и размытостью общественных  представлений о тех институтах, которые должны прийти на смену советским.

Не миновала Россию, впрочем, и другая форма «кризиса перехода» — конфликт с мятежной окраиной. Конфликт нового руководства РСФСР с Чечней начался еще осенью 1991 г. (первый раз чрезвычайное положение на территории Чечни было введено Ельциным 7 ноября 1991 г.), то есть еще в той фазе перехода, в которой вспыхивали конфликты с окраинами и в других республиках разваливающегося СССР. Этот конфликт, однако, не получил развития, потому что «националистический» компонент в российской повестке анти-коммунизма был очень слабым. И наоборот, в 1994 г. уже новая «коалиция победителей», сокрушившая противников в Верховном совете, оказалась не в состоянии предъявить обществу убедительных последствий своей победы. Поддержка «реформаторской повестки» стремительно пикировала в 1994 г., «черный вторник» (резкий обвал рубля 11 октября 1994 г.) продемонстрировал очередную неудачу в достижении макроэкономической стабилизации и подорвал легитимность этой коалиции в качестве той силы, которая сможет провести быстрые и результативные реформы. В результате, не востребованная в 1991 г. альтернативная повестка легитимации – повестка «порядка» становится более актуальной, нежели повестка «реформ».

Так или иначе, и раскол «коалиции победителей», вылившийся в итоге в жестокий конфликт с использованием танков в Москве (ср. бои на проспекте Руставели в Тбилиси), и война в Чечне выглядят типологически узнаваемыми элементами «кризиса перехода», характерного для целого ряда постсоветских стран и связанного с неустойчивостью достигнутого в момент формирования политии баланса сил и хрупкостью сформированных коалиций, оказавшихся после внезапного распада СССР перед лицом именно тех вопросов, решение которых (как мы видели на примере «Демократической России») было сознательно отложено на этапе ее формирования.

Заключение: стадии транзита

Итак, прежде всего, мы рассматриваем в рамках данной работы «распад Советского Союза» и формирование новых постсоветских политий как взаимосвязанные и длительные процессы, логика которых определялась рядом внутренних факторов социальной эволюции соответствующих макро-сообществ.

Тот факт, что первые конкурентные выборы 1990 г., проведенные еще в рамках советского режима, во многом проявили базовое распределение сил, которое определило долгосрочные траектории постсоветских режимов соответствующих стран, заставляет прежде всего обратить внимание на сохранявшуюся в рамках СССР историческую и социально-экономическую дифференциацию в социальном укладе советских республик и этно-географических локусов. Эти различия лишь усиливались в поздне-советском периоде, когда снижение уровня государственного насилия вело к возникновению неформальных «договорных» взаимоотношений центральной и местных властей, своего рода ползучей «феодализации», способствовавшей формированию региональных патрональных сетей и усилению дивергенции фактических социальных порядков в разных частях СССР.

В итоге, предпринятый Горбачевым в 1986 – 1988 гг. новый тур глубокой либерализации советского порядка (1 этап) вел к различным последствиям в этих различающихся социально-политических средах. Либерализация открыла дверь двум процессам – суверенизации республиканских элит, стремящихся снизить свою формальную зависимость от центра и встроенность в единую систему власти, с одной стороны, и массовой мобилизации «снизу», с другой. При этом массовая мобилизация могла опираться как на идеологию «вестернизации» (модернизации с опорой на западные институциональные образцы), так и на националистический дискурс, отсылавший к до-советскому опыту или опыту автономизации в рамках СССР. В действительности, почти везде присутствовали оба компонента мобилизации, однако их соотношения были весьма различны.

Период массовой протестной мобилизации, начавшийся в 1988 г. и стимулированный двумя электоральными компаниями 1989 и 1990 г. (2 этап), стал ключевым для формирования будущих политий. Именно в нем прояснялись соотношение сил и конфигурация трех факторов: силы и консолидированности правящей региональной элиты, спроса на демократическую вестернизацию и потенциала этно-национальной мобилизации, — сформировавшее профили соответствующих прото-политий. По итогам выборов определились четыре типа исходов: 1) успешная массовая мобилизация с консистентными институциональными целями, которая вела к формированию широкой коалиции, поддержанной значительной частью старой элиты, 2) успешная массовая мобилизация, которая не вела к формированию достаточно широкой коалиции с консистентными целями, но способствовала расколу старой элиты, 3) сохранение консолидированной старой элитой своих позиций в отсутствии массовой мобилизации, позволявшее этой элите обрести квази-электоральную легитимность и выстроить «патрональный суверенитет», 4) наличие неконсолидированной старой элиты в отсутствии массовой мобилизации.

Следующий период (после выборов 1990 г. и до августа 1991 г.) можно определить как период суверенизации – институционального оформления, сформировавшихся по итогам предыдущего этапа прото-политий (3 этап). Это период принятия деклараций о государственном суверенитете, формирования и институционального оформления республиканских структур власти, выборов республиканских президентов. В исходах первого и третьего типа он протекал в формах становления «символического» или «патронального» суверенитетов, но в обоих случаях – в условиях отсутствия глубоких внутренних расколов. В исходах второго и четвертого типа сформировавшиеся по итогам предыдущего периода «хрупкие коалиции» подвергались испытанию на прочность. Важнейшим фактором этого периода стал нарастающий экономический кризис и ослабление (паралич) союзных структур власти, что в значительной мере стало драйвером еще одной волны массовой мобилизации, подстегнутой сегментацией или расколом элит.

Наконец, еще один этап – кризис перехода (4 этап), имевший место в ряде стран (Таджикистан, Азербайджан, Грузия, Молдавия, Россия), пришелся на период обретения фактической независимости и был связан с тем, что фактический распад Советского Союза и необходимость решать те институциональные проблемы, которые были отложены на предыдущем этапе (в условиях противостояния с «центром»), вызывают в некоторых странах с хрупкими коалициями глубокий кризис, который растягивается на несколько лет. Кризис имеет две формы –гражданский конфликт, выливающийся в форму конституционного кризиса и вооруженного противостояния, и/или войну с мятежной окраиной. Удивительным образом, однако, в странах, где оппозиция не сумела оказать существенного влияния на исход учредительных выборов 1990 г., по итогам конфликта уже в середине 1990х гг. начинают быстро восстанавливаться авторитарные структуры власти и единая патрональная сеть (Таджикистан, Азербайджан), в то время как в тех странах, где оппозиция сумела оказать влияние на исход выборов 1990 г. восстанавливаются аморфные коалиции, которые пытаются выяснять свои взаимоотношения в рамках электоральных процедур (Россия, Молдавия).

Таким образом, в пяти странах, где оппозиция сумела оказать влияние на исход выборов в 1990 г. сформировавшийся расклад сил и паттерн ожиданий значимого электорального исхода оставался актуальным до середины 2000х гг. В 2000-е гг. в странах Группы II (оппозиция оказала влияние на исход выборов) и Группы III-A (страны с хрупкими авторитарными коалициями) из Табл.1 происходили конфликты, в ходе которых оппозиция пыталась оспорить манипулятивные выборы: в Грузии-2003, Украине-2004, Кыргызстане-2005, Молдове-2009 и Армении-2018 они окончились падением действующего правительства, обвиненного в манипуляциях, в Азербайджане-2005, Армении-2008, Беларуси-2006, Беларуси-2010 и России-2011 они окончились неудачей оппозиции, которая не сумела настоять на пересмотре итогов выборов. В результате, Кыргызстан перешел в группу стран из Табл.2, которые мы определяем как конкурентные олигархии, а Россия в группу персоналистских авторитаризмов (см. подробнее). Так или иначе этот цикл борьбы вокруг электоральных манипуляций и его исход, с высокой вероятностью, будет формировать новые долгосрочные ожидания населения и элит относительно электоральных процедур и понимание их места в жизни политии, как это произошло с выборами 1990 г.

Список литературы

Болдин В. Крушение пьедестала. М.:Республика. 1995

Борисов Н. Президентство на постсоветском пространстве: процессы генезиса и трансформаций. – Litres, 2018.

В политбюро ЦК КПСС… М. 2008.

Весна-89. Колосов В. А., Петров Н. В. (ред.). Весна 89: География и анатомия парламентских выборов. – Прогресс, 1990.

Воротников В. Хроника абсурда. Отделение России от СССР. М.2011

Дерлугьян Г. М. и др. Адепт Бурдье на Кавказе. Эскизы к биографии в миросистемной перспективе. – М. «Территория будущего». 2013.

Кордонский С. Административные рынки. М. ОГИ. 1993.

Найшуль …

Таркхинишвили Л. Грузия: путь к демократии //Пер. с англ. Ирины Синициной. Варшава, 1997 г. – 1997.

Шейнис В. Л. Взлет и падение парламента. Т.1-2. – Издательство Р. Элинина, 2005.

Beissinger M. R. Nationalist mobilization and the collapse of the Soviet State. – Cambridge University Press, 2002.

Beissinger, M. R. (2009). Nationalism and the collapse of Soviet communism. Contemporary European History, 331-347.

Beissinger Databases: Beissinger, Mark R. Submitted. “Mass Demonstrations and Mass Violent Events in the Former USSR, 1987-1992 [Event databases used for the analysis in Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State]”. Copy at http://www.tinyurl.com/yyqszfzv

Hale H. E. Patronal politics: Eurasian regime dynamics in comparative perspective. – Cambridge University Press, 2014.

Huskey E. The rise of contested politics in central Asia: Elections

in Kyrgyzstan, 1989–90, Europe-Asia Studies, 1995. 47:5, 813-833

McFaul M. The fourth wave of democracy and dictatorship: noncooperative transitions in the postcommunist world //World politics. – 2002. – С. 212-244.

Miller, Michael K. «Democratic pieces: Autocratic elections and democratic development since 1815.» British Journal of Political Science 45.3 (2015): 501-530

Montgomery, K., & Remington, T. F. Regime transition and the 1990 Soviet republican elections. The Journal of Communist Studies and Transition Politics, 1994. 10(1), 55-79

O’Donnell G., Schmitter Ph. Transitions from Authoritarian Rule: Tentative Con- clusions about Uncertain Democracies, vol. 4 Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1986.

Wheatley J. Georgia from national awakening to Rose Revolution: delayed transition in the former Soviet Union. – Routledge, 2017.

Schneider C. Q., Schmitter P. C. Liberalization, transition and consolidation: Measuring the components of democratization //Democratization. – 2004. – Т. 11. – №. 5. – С. 59-90.


Иллюстрация к публикации — снос памятника В.И. Ленину в Москве, 1991. Источник


Публикации по теме:

Пять несбывшихся надежд: о некоторых политических и теоретических ожиданиях «Эпохи-1989»
Пять политических и теоретических ожиданий, которые три десятилетия назад служили обоснованием распространенного тогда оптимизма
«Человек советский» в европейской и исторической перспективе: Динамика ценностных типов в России в начале XXI века
Владимир Магун и Максим Руднев изучили социальный тип «человека советского» в широком международном контексте

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne