Миллениалы эпохи postmodern — 2

Новое поколение в триаде «постмодернизм — постмодерн — постсовременность»

Предыдущий текст из этого цикла (Миллениалы эпохи postmodern — 1. Проект и метод) заканчивался несколько более скептическим, чем это обычно принято, наблюдением о сообществе миллениалов как о «поколении надежд». В самом деле, кто сказал, что в едва ли не большей и «решающей» части этой возрастной группы нельзя с теми же основаниями увидеть и «поколение угроз», подхватывающее и развивающее худшее из того, что есть сейчас? Вместе с тем такого рода скепсис уравновешивался в тех выводах достаточно оптимистическим обещанием разобраться с этой развилкой в контексте более общей проблемы «постсовременности», различения «постмодерна» и «постмодернизма». Чаще всего эти понятия используются как синонимы, хотя при более предметном анализе здесь обнаруживается не меньшая неоднородность, чем та, которую мы должны были бы видеть в такой не всегда осмысленной генерализации, как «поколение миллениалов»

Александр Рубцов

Культуры, государства, миллениалы

Проблему воздействия этого поколения на будущее часто рассматривают вне ряда важнейших различений. С таким же успехом можно обсуждать тонкие вопросы деторождения без разделения, скажем, тридцатилетних на мужчин и женщин. Точно также «обитатели эпохи постсовременности (postmodernity)», «люди постмодерна (postmodern)» и «адепты постмодернизма (postmodernism)» — все это разные, а в ряде отношений и противоположно ориентированные страты, что требует гораздо более сложного и дифференцированного отношения и к самому поколению миллениалов, и к его возможным миссиям в обозримом будущем. Особенно это важно в плане разного рода упований.

Первую проблему — проблему «надежды» — здесь уже можно было бы сформулировать более операционально и политически критично. Если нам в качестве наблюдателей посмотреть на самих себя как на субъект анализа несколько со стороны и с приличествующего расстояния, то окажется, что, рассуждая на тему «смогут ли миллениалы изменить этот мир», мы бессознательно воспроизводим целый ряд вовсе не очевидных установок и допущений.

Установка первая: этот мир не устраивает нас, и он не устраивает сам себя, поэтому все мы (или, как минимум, лучшие из нас) ждём от него перемен, автоматически полагая, что имеются в виду именно перемены к лучшему — исправляющие главные пороки государства и общества, снижающие уровень конфликтности, решающие пока «нерешаемые» проблемы и открывающие горизонты нового развития. В связи с миллениалами, как правило, практически не обсуждаются варианты резко негативные и в этом смысле альтернативные. Но кто сказал, что будущий тренд не может оказаться связанным с переменами к худшему, а в самом поколении миллениалов не могут не только вскрыться, но и победить черты, лишь усугубляющие эти опасные, вредные или просто неприятные тренды.

Если позволить себе (хотя это вовсе не очевидно) следовать поколенческой, то есть сугубо темпоральной и возрастной логике, то окажется, что у нас и вовсе нет никаких оснований априори считать все поколение миллениалов «поколением надежды»? Мы (по крайней мере в России) отчетливо выделяем нынешнюю (правящую) «возрастную» политическую элиту в достаточно определённом и, надо сказать, в не самом молодом возрасте только потому, что она и в самом деле такова демографически. Она явно занимается просеиванием новых кадровых поступлений, блокируя при этом относительную молодость, которая могла бы составить нелестный фон увядающей зрелости нынешнего политического руководства. В этом плане нельзя отрицать, что возрастной ценз существует и социально-политические лифты под контролем. Но кто сказал, что у входа в это элитное политическое пространство толпятся именно иначе настроенные, прогрессивные миллениалы, а не клоны теперешнего начальства, только моложе, а в ряде отношений, может быть, даже и хуже?

Установка вторая: обо всех этих проблемах мы можем корректно рассуждать в универсальном языке, в котором слова «государство», «политика», «общество», «миллениалы», «будущее» и т.п. имеют достаточно универсальный смысл и описывают примерно одни и те же реалии. Но, как отмечалось в предыдущей статье, при ближайшем рассмотрении оказывается, что сами эти якобы универсальные генерализации являются типичным порождением Модерна — в постсовременной культуре и в языке постмодерна они совершенно некорректны. Известно, что уже с конца позапрошлого — начала прошлого века в философии, науке, и даже рабочем обиходе такие понятия, как «цивилизация», «культура» стали с гораздо большей осторожностью использоваться в единственном числе. Подобно известной фразе «люблю родительного падежа», теперь с гораздо большими основаниями и даже с некоторым шиком используется именно множественное число: «цивилизации», «культуры»… Если Модерн был эпохой времени, процессов и развития, то постмодерн становится эпохой пространства, то есть не восходящего движения от дикости и варварства «к цивилизации», но синхронным сосуществованием разных и в целом равноправных, равноценных цивилизаций и культур.

Когда мы позволяем себе такие сильные генерализации, как «глобальный мир», «будущее», «миллениалы» и т.п., мы автоматически (хотя чаще всего бессознательно) полагаем, что за всеми этими понятиями скрываются определённые сущности и эти сущности однозначны. Что вовсе не очевидно. В медицине это называется дифференциальная диагностика: наряду с понятием «грипп вообще» принципиально важны его разновидности: птичий, свиной, испанский и т.п. По мере того как в социально-политической, цивилизационной и культурной реальности такие дифференциальные признаки приобретают все большее значение, мы в идеале должны были бы уподобиться северным народностям, у которых нет общих понятий льда и снега, зато поименованы десятки конкретных разновидностей этих агрегатных состояний. Как только что подсказал мне на заседании одного умного клуба Николай Сванидзе, у монголов нет общего понятия «лошадь».

Например, нам, конечно, очень интересно, что сделают «миллениалы» с «государством» в будущем прекрасном мире. Но как только мы начинаем со всем этим разбираться предметно, оказывается, что для ответа на подобные вопросы гораздо важнее понимать, что нет «государства» и «миллениалов» вообще и ответы на вопросы о будущем во всех этих реальностях оказываются принципиально различными, а то и противоположными. Таково мировоззрение постмодерна — и таковы жизненные реалии, показывающие, что все это не измышления постнеоклассических философов, а своего рода вынужденная мера.

Postmodernism, postmodern, postmodernity

В русском языке эта триада переводится как постмодернизм, постмодерн, постсовременность. Точнее, уже не переводится, а самостоятельно звучит в качестве порождения нашего государствообразующего наречия. Эти термины также часто используются в рамках одной генерализации, почти как синонимы, хотя лучше было бы доверять естественному языку, в котором эти различия для чего-то, наверное, все же существуют.

Об этих различиях я уже писал подробно и неоднократно (см., в частности [Рубцов 2011]), поэтому здесь попытаюсь ввести их в более или менее экономном виде, хотя и с элементами популяризации.

Всякое пост- неизбежно мыслится преодолевающим отрицанием того, по отношению к чему оно этим самым «пост-» является. Постмодерн как интегральное, зонтичное понятие является именем общего состояния «после Модерна». Модерн здесь также имеет ряд смыслов, но в первую очередь отождествляется с культурой всего Нового времени с его установкой на правильную и разумную реорганизацию мира в рамках тотального проекта. В прошлом веке Высокий Модерн эту установку реализовал во всем ее блеске и ужасе, показав, что жить в макете, реализованном в натуральную величину, мучительно, независимо от качества самого этого проекта. Тотальный разумный, плановый порядок — эта многовековая мечта человечества — одинаково отвратителен в архитектуре, в социальных отношениях, в политике. В архитектуре, в частности, он полностью вытесняет исторически сложившееся — спонтанную среду, заменяя ее «хорошо организованным проектом». Такого рода архитектурная метафора распространяется на социальную сферу, политику и т.п. Актуализируются ценности беспорядка, случайного, непреднамеренного, не спроектированного и не навязанного.  Эклектические сборки становятся нормальным состоянием и, более того, предметом специальной эстетизации. На место сугубой метафизической серьезности приходит постсовременная ирония, опускающая всякого рода избыточные претензии и исключительность.

В этом плане понятие постсовременность (postmodernity) имеет смысл рассматривать всего лишь как «состояние после Модерна» — как схематизм, условно существующий независимо от людей и поколений. Кажется, у Поппера был использован образ содержания культуры и знания как того, что останется в общем массиве книг, если человечество исчезнет (или будет условно вынесено за скобки). Примерно такова и постсовременность. Это состояние, в каком оказалось бы любое другое «человечество», если бы оно вдруг пришло в этот наш мир с его тотальной историей и тоталитарной предысторией на смену нынешнему. Это состояние после тотальных проектов архитектуры и политики, которое зафиксировано в отчуждённом опыте и которое воспринималось бы как ценностный ориентир и как направляющая рамка всяким, кто в эту рамку попадает. Понятно, что миллениалы здесь не столь радикально отличаются от всех других, поскольку вместе со всеми другими «вынесены за скобки». Что-то вроде Земли после нейтронной бомбы.

В этом плане постсовременность — не более чем совокупность исторически заданных условий, в которых по необходимости возникает культура постмодерна. Любое другое «человечество» не смогло бы остаться прежним после тотальной архитектуры Бразилиа или Тольятти, после советских массовых чисток или Освенцима, после удушающей дисциплины во всем, что связано с практиками повседневности. Испытав на себе в жизни, а не в умозрительной утопии, все прелести тотальной организации, человечество во второй половине прошлого века приходит к резкой переоценке ценностей: от жесткого порядка к случайности и самоорганизации, от «совершенства» к прелестям странного и случайного, от политики и архитектуры проекта к спонтанному средообразованию, от жестко выстроенной гармонии и единства большого стиля к свободной эклектике, легко сочетающей то, что раньше считалось несовместимым.

В этой системе и иерархии ценностей Замоскворечье или Ситэ располагаются не ниже Версаля и шедевров Шпеера. Но эту переоценку люди испытывают и на себе — в самом буквальном смысле. До появления на свет поколения миллениалов (исключительно по времени) никто и в страшном сне не мог себе представить, что практически все вдруг переоденутся из брюк с манжетами и стрелками в линялые джинсы и штаны-карго с карманами от рюкзака. Это уже совершенно другой мир, в котором свободно перемешаны дресс-коды и стили, национальные кухни, разные музыки и архитектуры, системы мировоззрений и образования, лечения и досуга…

Однако этот мир осмысленно или бессознательно принят практически всеми, в том числе самыми разными поколениями — за исключением, возможно, отдельных групп, для которых одежда все ещё должна быть выглаженной, а мировоззрение отглаженным. Даже адепты политического порядка и бытовой дисциплины сами себе во всем этом слишком часто изменяют. В этом плане даже косящий под манекена с витрины младший Бондарчук — не более чем сознательная, искусственная стилизация в общей помятой эклектике, а вовсе не вера в непререкаемость очень хорошего вкуса.

Миллениалы здесь особенны лишь тем, что пришли в этот мир, когда он уже стал таким. В отличие от предыдущих поколений, они знают об эпохах большого стиля и сугубого порядка лишь понаслышке, и в этом, как ни странно, возможно, их слабое место. Они не представляют себе, насколько и как правильно может быть одета вся толпа на улице. Хотя, если честно, старшие поколения этого уже толком сами не помнят…

В этой общей культуре, порождённой постсовременностью, постмодернизм представляет собой активную, «партийную», идеологически и идейно заряжённую фракцию постмодерна. Это принципиальнейшее различие: в поколении пре-миллениалов полно особей, являющихся типичными людьми постмодерна с их тягой к естественности и нелюбовью ко всякому гламуру и глянцу — но при этом остро ненавидящих постмодернизм в самых разных его проявлениях, этических, эстетических и политических. Если постмодерн эстетизирует исторически сложившуюся среду старых городов, этой «архитектуры без архитектора», то постмодернизм симулирует эти утраченные качества в той же архитектуре произведения, довольно цинично имитируя спонтанность и случайное, прелести живого несовершенства. Постмодерн — это джинсы с реальными (не искусственными) потёртостями, воплощающие в «культуре штанов» то самое исторически сложившееся (специально пишу здесь эти слова без кавычек). Постмодернизм — это искусственные, дизайнерские потертости, а то и высокохудожественные дыры с якобы естественной бахромой.

Все это имеет самое прямое и крайне напряженное отношение к политике, особенно к политике вырождения естественной свободы в ее постмодернистскую имитацию, да ещё в гибридных взаимоотношениях неизжитого Модерна с его вечной тягой к тотальному контролю и безопасному порядку. Россия в этом плане даёт просто экстремальный пример модернистского харрасмента в упаковке предельно отвязанного политического постмодернизма.

Ясно, что и поколение миллениалов крайне сложно встроено в эту замысловатую конструкцию. Можно думать, что оно придёт менять мир, доставшийся ему в наследство от отцов — а можно ожидать, что ему ещё предстоит в этом плане жесточайшая схватка внутри себя и с самим собой. Причём в момент, когда все эти конфликтные взаимоотношения между Модерном, постмодерном и постмодернизмом далеки от разрешения, а на пороге уже проблема поисков выхода из постмодерна. Мы ещё близко не разобрались с гибридом идеологий тотального проекта фиктивной реальности, а на повестке уже выход в совсем другую реальность, называемую, в частности, пост-постмодернизмом. Но это уже к теме следующей статьи.

Литература

Рубцов 2011 — Рубцов А. В. Архитектоника постмодерна. Время // Вопросы философии. — 2011. № 10.  — С. 37–47.

В оформлении публикации использованы иллюстрации cdd20


Публикации по теме:

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne