Последний звонок для пассажиров первого класса на тонущем «Титанике»

Нарастающая по всему миру волна массовых протестов не выглядит чем-то неожиданным в контексте предшествующих протестных циклов последних двух с половиной столетий — повестка политической модернизации, заданная еще Великой французской революцией, отнюдь не исчерпана. Сегодняшние массовые движения фактически возрождают лозунги 1789 года, подчеркивая главное противоречие, которое так и не удалось разрешить с тех пор — противоречие между декларируемой демократической легитимностью власти и фактически распоряжающимися ею элитами. Выраженно антиэлитный характер нынешних протестов стирает прежние идеологические различия: требования все чаще выходящих на улицы масс с трудом укладываются в привычные представления о структуре политического спектра — просто потому, что эти требования универсальны

Николай Проценко

Есть у революции начало…

Несмотря на то, что события Великой французской революции сегодня воспринимаются как прошлое, отделенное от наших дней эпической дистанцией, именно 1789 год остается важнейшей точкой отсчета для истории современного мира. Революция во Франции предложила в качестве образца для подражания совершенно иную модель легитимности власти — демократическую республику, в которой источником власти является народ, нация, а не монарх или божество, как было принято считать на протяжении многих столетий до этого. События Великой Французской революции сильно растянуты во времени, историки по-прежнему спорят о дате ее завершения (а то и начала), но в этом аспекте революция была практически молниеносной, на уровне наглядной смены вывесок: после свержения монархии все прежние институты в одночасье прекратили быть королевскими и стали национальными.

Революция 1789 года, безусловно, не возникла на ровном месте — она были идеологически подготовлена эпохой Просвещения, которую Иммануил Кант определял как выход человека из состояния своего несовершеннолетия, а политически — войной за независимость американских колоний Великобритании, в которой, как известно, принимали участие многие деятели будущей Французской революции. Поэтому для нового принципа легитимности власти отказ Джорджа Вашингтона стать монархом, а затем добровольное сложение им полномочий президента США после двух сроков у власти имело такое же символическое значение, как и принятие Конституции Франции 1791 года, в которой источником верховной власти была провозглашена нация. Дополнительный импульс Французской революции придавало резкое экономическое усиление Англии — накануне 1789 года во французском обществе сложилось общее понимание, что старый порядок неспособен ответить на модернизационный вызов со стороны давнего геополитического конкурента, сделавшего ставку на новый тип развития.

С тех пор потребность к развитию — главная движущая сила модернизации, как ее определяет один из важнейших исследователей этого процесса, американский философ Маршалл Берман — определяла ход всей мировой истории, хотя события в той же Франции продемонстрировали, что путь от деклараций к реальности не будет простым. Абсолютная монархия была фактически восстановлена с провозглашением Наполеона императором, а в 1815 году за реставрацией Бурбонов последовали попытки вернуть старый порядок как минимум в политической и идеологической сферах. Однако на этом фоне разворачивались и другие процессы, которые свидетельствовали о том, что новый принцип легитимности завоевывает все больше приверженцев. В результате войны за независимость испанских колоний в Латинской Америке на этом континенте появилось несколько новых республик, а вскоре новая волна демократизации и секуляризации докатилась и до Европы.

Первые попытки расшатать старые режимы, предпринятые в 1820-х годах (включая восстание декабристов в России), потерпели поражение, однако в 1848 году в условиях крупнейшего кризиса перепроизводства остановить протестную волну было уже невозможно. Главным итогом европейских революций 1848 года стал, по определению Иммануила Валлерстайна, триумф центристского либерализма — новой идеологии, которая оставляла от старого порядка лишь внешние атрибуты наподобие монархов, которые царствуют, но не правят. Этот либеральный консенсус, основанный на принятии большинством общества ценностей модернизации, оказался довольно прочным. В странах, ставших на путь модернизации, во второй половине XIX века он позволил существенно снизить классовые противоречия раннего индустриального капитализма, выведя в легальное политическое поле новые силы — рабочие партии и профсоюзы, и окончательно утвердил всемирную гегемонию Запада, пока не был похоронен катастрофой 1914 года.

Но еще до начала Первой мировой войны стала набирать ход следующая протестная волна, возникшая на глобальной периферии — в России, Китае и Османской империи, где абсолютные монархии исчерпали свой ресурс прочности, а также в Мексике, где в правление бессменного президента Порфирио Диаса принцип демократической легитимности стал пустой формальностью. Одновременно происходившие Русская, Китайская и Мексиканская революции, несомненно, имеют нечто общее — это были революции догоняющего развития, которые произошли в странах, где модернизация слишком долго искусственно сдерживалась.

Эту особенность процесса модернизации — как минимум в экономическом аспекте — хорошо понимал еще Карл Маркс, утверждавший в предисловии к «Капиталу», что каждая промышленно развитая страна показывает другим путь их собственного развития. Однако история внесла в эту формулировку важные коррективы. На знаменах великих революций начала ХХ века были начертаны лозунги демократической легитимности в духе «Вся власть советам!», но необходимость совершения «большого скачка» для преодоления экономической отсталости в конечном итоге породила — особенно в Китае и Советском Союзе — особый тип режима, «диктатуры развития», ставший образцом для многих стран Третьего мира в ходе следующей волны модернизации, демократизации и секуляризации, начавшейся в 1950-х годах. Практически все вновь образованные после освобождения от колониализма государства провозглашались демократическими республиками — и большинство из них очень быстро сворачивали на путь диктатур развития, который, как правило, приводил к траектории типичных периферийных тираний.  

…нет у революции конца

Но к тому времени в кризисе оказалась сама западная модель модернизации. Два десятилетия беспрецедентного экономического роста после Второй мировой войны завершились новой протестной волной, которая накрыла такие разные страны, как США, Франция, Чехословакия и т.д., а за ней последовал новый глобальный кризис, поставивший под принципиальное сомнение, казалось, восторжествовавшую на Западе модель государства всеобщего благосостояния. Скрытые противоречия обнаружились и в политической сфере. «Мировая революция» 1968 года была типичной революцией меньшинств — ее движущими силами оказались те группы, которым не нашлось представительства в сложившейся структуре демократической легитимности — наиболее показательным их воплощением было американское движение за гражданские права.

Не менее показательным было и требование социализма с человеческим лицом в восточноевропейских странах социалистического лагеря, где за фасадом «народной демократии» сформировались ярко выраженные персоналистские режимы. Впрочем, эту подмену народной легитимности новой элитократией хорошо осознавал еще Николай Бердяев, в написанной по свежим впечатлениям событий 1917 года работе «Духи Русской революции» быстро распознавший в строителях нового общества знакомые гоголевские типажи. А стремительное превращение номенклатуры в правящий класс «бесклассового» общества наиболее убедительно было описано ее же бывшими представителями наподобие Милована Джиласа и Михаила Восленского.  

С этой точки зрения, «бархатные революции» в Восточной Европе конца 1980-х годов были логичным завершением начатого в 1968 году. В эту же протестную волну ложится и «пассивная революция» в Советском Союзе, руководство которого отреагировало на события 1968 года и последующий мировой кризис усилением изоляции страны за железным занавесом, но тем самым лишь приблизило крах. Но даже выраженный консервативный поворот 1970-х годов в СССР не отменил самого принципа народной легитимности — брежневская конституция 1978 года несла в себе все тот же «дух 1789 года».  

Французская революция завершилась, утверждал выдающийся историк Франсуа Фюре в своей книге «Постижение Французской революции» в конце 1970-х годов, предвосхищая основную мысль вышедшей через несколько лет знаменитой работы Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории». Уникальность первого опыта демократии в ходе Великой Французской революции стала, в конце концов, всеобщей — Фюре говорил об этом применительно к Европе, а Фукуяма после краха социалистического блока распространил эту мысль практически на весь мир.

Формально и тот, и другой были правы. Спустя два столетия после событий 1789 года принцип демократической легитимности власти восторжествовал в большинстве стран, не считая нескольких сохраняющихся абсолютных монархий. Однако авторы, утверждавшие в конце ХХ века о глобальном триумфе либеральной демократии, едва ли могли представить себе, какую мощь спустя несколько десятилетий обретут элиты, продолжающие действовать в рамках демократических процедур, но на деле концентрирующие все больше власти.

В этом смысле крах социалистического лагеря имел совершенно определенную обратную сторону. Если прежде конкуренция двух групп мировых элит сдерживала сосредоточение в их руках самых разных видов капитала, то формирование относительно однородной глобальной элиты в наступившую эпоху неолиберализма фактически сняло какие-либо ограничения с этого процесса. Пресловутые санкции США для нарушителей неолиберального консенсуса, как показывает практика, зачастую никак не препятствуют элитам заниматься ровно тем же самым, только уже в масштабах отдельно взятой страны — и с удвоенной силой.

Конец идеологий, но, возможно, не конец Модерна

Именно неприятие действий элит и роднит участников протестов в таких разных странах, как Соединенные Штаты, Франция, Россия, Беларусь, Иран и т.д. Нарастающее недовольство людей вызвано осознанием того, что элиты необратимо приватизировали власть, которая по-прежнему декларируется как принадлежащая народам, а исходящие от элит проекты развития преследуют прежде всего их же собственные цели. Характерным примером в последнем случае выступают французские «желтые жилеты», вызванные к жизни подорожанием горючего после того, как власти Франции приступили к реализации новой климатической политики. Символика 1789 года, активно использовавшаяся «желтыми жилетами», стала лучшим напоминанием о том, что Франсуа Фюре был неправ — Французская революция вовсе не завершилась.

Первый звонок раздался в 2008 году, когда глобальный кризис продемонстрировал все риски неконтролируемой финансиализации экономики при полном попустительстве элит. Благодаря закачке в корпоративный и бюджетный сектор гигантских средств, этот кризис удалось относительно быстро купировать, однако новая протестная волна не заставила себя ждать. Сначала она прошлась по арабским режимам, некогда возникшим в качестве типичных диктатур развития, затем переместилась на постсоветское пространство, породив украинский «евромайдан», а вскоре стала распространяться и в ядре глобальной системы — кульминацией этой новой волны протестов стали недавние события в США.

До определенного момента антиэлитные протесты так или иначе удавалось нейтрализовать, встраивая их в уже существующие внутриэлитные конфликты. Именно так, к примеру, развивались украинские события 2014 года, в которых антиолигархическая повестка практически сразу стала инструментом выяснения отношений между самими олигархами. Методом ограниченной эффективности, очевидно, является и мимикрия представителей элиты под некую «антиэлиту» — с помощью этого нехитрого приема в 2016 году выиграл президентские выборы в США Дональд Трамп. Имеет свой срок годности и традиционное для персоналистских режимов противопоставление «доброго царя» и «плохих бояр» — в конечном итоге, ни один «добрый царь» не может править вечно, и его уход неизбежно обостряет всевозможные конфликты у трона.

Общим знаменателем всех этих сценариев оказывается сведение политики к играм элит, которые время от времени обращаются к массам за обеспечивающей им легитимность поддержкой. Новая теория революций, созданная начиная с 1970-х годах такими крупными историческими социологами, как Теда Скочпол, Рэндалл Коллинз и Майкл Манн, смещает акценты в исследовании причин революций именно на внутриэлитные конфликты, которые в самом деле хорошо различимы практически в каждой из упоминавшихся выше революций.

Однако нынешняя ситуация, возможно, выходит за рамки новой теории революций, учитывая нарастающий градус неприятия элит как таковых и крепнущий запрос на прямую демократию. Здесь с уместным скепсисом можно вспомнить, что лозунги прямого действия во многом формировали повестку протестов 1968 года (еще одна явная аналогия — акцент на борьбе за права чернокожих), однако ситуация полувековой давности принципиально отличалась от сегодняшней.

Прежде всего, за это время резко вырос уровень социального неравенства — сверхвозможности, сверхдоходы и сверхпотребление элит окончательно превратились в открытый вызов всему остальному обществу — это означает, что острота антиэлитных выступлений будет лишь нарастать. При этом возможность разрешения нарастающих противоречий путем ускорения экономического роста выглядит исключительно проблематичной: громкие «проекты развития» приносят все меньше выгод обществу в целом, а их реализация сопряжена с новыми рисками — экологическими, финансовыми и прочими. Фактически элиты потеряли возможность относительно справедливо распределять доходы, на которые небезосновательно предъявляет права общество, и это делает ее положение исключительно шатким. «Пассажиры первого класса на палубе тонущего корабля» — так называется новая книга американского исторического социолога Ричарда Лахманна, одного из крупнейших современных специалистов по конфликтам элит.

Наконец, в распоряжении элиты остается все меньше рычагов идеологической власти — время больших идеологий полностью кончилось, и в этом смысле протестная волна 1968 года достигла своей цели. Стержнем протестной повестки остается неприятие элит, но групп, вливающихся в протесты, слишком много, чтобы их можно было объединить под флагами «больших» идеологий, левой, правой, центристской или какой-то еще. Кажется, участники протестов негласно взяли на вооружение знаменитую ленинскую фразу «Прежде, чем объединяться, и для того, чтобы объединиться, мы должны сначала решительно и определенно размежеваться».

Уже с этой точки зрения недавно прозвучавшее утверждение Юлии Латыниной, что «инфантильный социализм стал новой религией Большого Запада», выглядит совершенно несостоятельным. Те претензии, которые выдвигаются в адрес элит участниками протестов — сверхобогащение единиц, несменяемость власти, восстановление сословных границ в обществе и т,д., — имеют, скорее, универсальный, внеидеологический характер, и это, конечно же, тоже напоминает о далеко не устаревшей повестке 1789 года. Будет ли в результате сформулирована новая программа развития, которая станет образцом для многих, еще покажет время, но в том, что появившийся два с половиной столетия назад запрос на модернизацию и демократизацию снизу далеко не завершен. Можно не сомневаться.


Публикации по теме:

Элла Панеях: Мы проходим период, в котором сетевые механизмы координации начинают вытеснять иерархические
Элла Панеях проанализировала специфику протестов в Беларуси и Хабаровском крае, которые вопреки многочисленным прогнозам «не сдулись»
Екатерина Шульман: Общая проблема авторитарных режимов – отсутствие контакта с реальностью
Екатерина Шульман рассказала о развитии ситуации в Беларуси, ключевом факторе массовых протестов и выводах для России

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог