Коронавирус обострил фундаментальные проблемы, которые накопились до пандемии

22.02.2021

2020 — яркий на протестные акции год. Изменившаяся в связи с коронавирусом конъюнктура мира задает новые тренды в протестном движении. Чем отличаются протесты в демократиях и авторитаризмах? Какова судьба у долгосрочных протестов? И кто он — типичный участник протестного движения в России? На эти и другие вопросы попыталась ответить Маргарита Завадская — научный сотрудник факультета политических наук Европейского университета в Санкт-Петербурге, исследователь Александровского института Университета Хельсинки

Согласно данным Центра Карнеги, каждый год количественно увеличивается число протестов по всему мире: в 2019 было зафиксировано 49 протестов, в 2020 уже целых 79, несмотря на коронавирусные ограничения. С чем это связано?

Прежде всего, это можно связать с субъективной нормализацией жизни, несмотря на то, что весь мир оказался в ситуации форс-мажора – пандемии, когда все социально-политические проблемы заморожены. Как общий тренд можно выделить то, что людям кажется, что опасность миновала, можно выходить на улицы. Положительные новости о вакцине также снижают опасения людей по поводу выхода на улицу.

Протест происходит от лат. prōtestārī «изъявлять, открыто заявлять». На сегодняшний день – это один из методов изъявления воли людей в демократическом государстве. Тем не менее, он очень отличается в демократических и авторитарных государствах. Какие основные отличия можно выделить в протестах в разных режимах?

Протест – это способ выразить недовольство какими-то конкретными действиями или это способ обозначить свою идентичность, принадлежность  к той или иной группе, которую игнорируют или обращаются неподобающим образом, способ заявить о своем существовании (Black Lives Matter). Режимы, безусловно, формируют репертуар протеста. Но авторитарные государства разнятся, например, Саудовская Аравия и Сингапур. Демократии также очень сильно отличаются с точки зрения формата протестов. Это звучит контринтуитивно, но некоторые демократии могут быть весьма репрессивны. К примеру, итальянские протесты, «Желтые жилеты» во Франции регулярно подавляются довольно жестко, используется нелетальное оружие – резиновые пули, дубинки.

Протест – это способ выразить недовольство какими-то конкретными действиями или это способ выразить свою идентичность к той или иной группе, которую игнорируют или обращаются неподобающим образом

Но, конечно, в авторитаризмах протестовать страшнее, эти режимы более агрессивные. Соответственно, выходят меньше людей и репертуар более умеренный. То, что считается мирной демонстрацией в демократическом государстве, в авторитарном воспринимается как что-то аномальное. И наоборот, некоторые мирные демонстрации даже в европейских странах могут выглядеть более агрессивно, чем типичный протест с Беларуси или России.

Есть мнение, что в авторитарных режимах чаще протестуют против власти в целом без конкретизации повода, однако и в авторитарных режимах могут протестовать по поводу частных вопросов – пенсионная реформа, например. Этот протест был не антирежимным, он был против конкретного политического курса.

И более масштабный протест в пользу демократизации мы может встретить и в демократиях. Это может звучать парадоксально, чем более свободный режим, тем более критически настроены в нем граждане. Если вы их спросите, насколько демократия «работает» в их стране, они окажутся не очень удовлетворены их демократией. А в государстве с зарождающейся демократией люди напротив будут сверхоптимистично настроены. То есть чем лучше и свободнее люди живут, тем больше они требуют.

Известно, что в Европе и США протесты имеют зачастую более агрессивную форму, характеризующиеся вандализмом (протест Black Lives Matter, протест антиглобалистов в Германии, «Желтые жилеты» во Франции). Связан ли факт того, что в этих государствах у людей намного больше прав на осуществление протестов с фактом агрессии?

Конечно, в демократиях по определению шире «пределы дозволенного», чем в авторитарных режимах. Издержки применения насилия в авторитарных и демократических режимах разные. В авторитарных государствах последствия для представителей силовых структур будут почти нулевые. В демократиях риски применения силы очень высоки. В демократическом государстве представитель силовых структур подумает трижды, прежде чем нанести увечья протестующим, так как очень легко испортить себе репутацию, попасть в заголовки газет и лишиться работы.

Следовательно, протестующие в демократических государствах понимают, что скорее всего к ним не будет применено насилие.  С другой стороны, протест зачастую происходит волнами, т.е. это эксклюзивное событие, которое происходит в какой-то момент, поэтому люди не очень уверены, насколько вероятно применение насилия, поэтому невозможно вменить протестующим такую сознательность вседозволенности.

<…> Протест зачастую происходит волнами, т.е. это эксклюзивное событие <…>

Также люди обычно опираются на опыт предыдущего протеста. Лучший предсказатель степени репрессивности подавления протеста – это уровень репрессивности предыдущих протестов, это позволяет экстраполировать ситуацию на нынешний протест. Возьмем Соединенные Штаты – лутинг – это традиционная форма протеста. Социолог Чарльз Тилли много писал про репертуар протестов. Протест – это очень творческий феномен, зачастую степень творчества определяется степенью репрессивности в конкретном государстве. Некоторые режимы, например, не подавляют демонстрации, но подавляют другие формы протеста и наоборот. Таким образом, многое определяется традицией протеста в стране.

В апреле 2020 протесты по всему миру проходили каждые четыре дня. Какие итоги эксперты могут подвести о протестах, связанных с коронавирусом?

В первую очередь, это изменение форм протеста. Форма протеста – это следствие того, какие карантинные меры были приняты в том или ином государстве. Например, в Финляндии в связи со строгим карантином любые заявки на митинги должны подаваться заранее, протестующие должны зарегистрироваться, и это четко контролируется полицейскими, и естественно, люди должны стоять на улице, соблюдая дистанцию. Прежде, ограничивать свободное право людей выходить на митинг было бы дикостью. В странах, где не наблюдалось строгих мер, формат протеста не изменился.

Прежде ограничивать свободное право людей выходить на митинг было бы дикостью

Требования зависят от контекста страны, где проходит протест. Коронавирус скорее подсветил фундаментальные проблемы, которые накопились до пандемии.

Можем ли мы утверждать, что многие государства намеренно используют предлог коронавируса для ограничения политических прав граждан?

В шведском проекте V-Dem (Variety of democracy) даже вывели специальный индекс Pandemic violations of democratic standards index[MZ1]  . Основной посыл авторов заключается в том, что чрезвычайная ситуация прекрасный повод, чтобы свернуть гражданские права и свободы. Мы знаем, что такими мерами пользовался Виктор Орбан в Венгрии, когда ситуация с пандемией была использована в политических целях.

<…>чрезвычайная ситуация прекрасный повод, чтобы свернуть гражданские права и свободы

В России, например, сложилась специфическая ситуация с конституционным голосованием летом. Как и любая внешняя чрезвычайная ситуация, пандемия открыла такие возможности. Но в ЕС эта проблема преувеличена. Говоря о конкретных странах, в Венгрии, например, тревожные тенденции наблюдались и до пандемии. Пандемия скорее расширила поле политических возможностей для правящих партий, но она не стала причиной того, почему Венгрия стала на путь автократизации. Тревожные сигналы наблюдались и в Польше, но там консервативный поворот начался гораздо раньше. Пандемия усугубила ситуацию там, где все было не очень хорошо, но там, где было все стабильно, мы не видим серьезных наступлений на гражданские права и свободы.

Перейдем к России. Как поменялся портрет протестующего в России с протестов на Болотной площади 2011-2012?

Статистических данных о портрете протестующего очень мало, и они не очень репрезентативны. Но можно утверждать, что протест стал более региональным. Мы видим, что сейчас протест рутинизировался в российских регионах, это уже не что-то чрезвычайное. Масштаб регионализации протеста не сопоставим с 2011-2012. Протест на Болотной площади – это было московское явление.

Более того, несмотря на попытки маргинализации протестов со стороны провластных СМИ по возрастному критерию, средний возраст Россиян, выходящих на протест, все-равно составляет 30 лет. Но создается впечатление, что недавние протесты более репрезентативны по полу, возрасту и социальному статусу. Во время протестов на Болотной площади намеренно создавалось впечатление, что на протесты вышли одни «хипстеры», т.е. люди, живущие в своем мире и оторванные от реальности. Сейчас имидж протестующего довольно близок к обычному россиянину. На протестах собираются люди очень разных политических взглядов. На последнем протесте умеренно настроенные граждане, но которые считали, что такое отношение к оппозиционному деятелю неприемлемо.

В своей статье «Шесть мифов о выборах и протестах в автократиях» Вы написали, что политическая элита может учиться на примере протестов других стран. Какие именно уроки политическая элита может извлекать друг у друга касательно тактики протестов?

Элита извлекает уроки того, как реагировать на протесты. Советники лидеров, безусловно, смотрят, что происходит в других местах. Пример – цветные революции в начале двухтысячных. Так, постэлекторальная мобилизация и с каждым последующим событием на постсоветском пространстве эти протесты были менее и менее успешны. Это говорит о том, что режимы, которые сталкиваются с волной протеста уже знают, что им ожидать и какие меры предпринимать. Как правило, эти действия включали ослабление сети протестующих, их инфраструктуры, организационных возможностей, так как никакой протест не происходит спонтанно (хотя многим импонирует это видение, что люди «зажглись» и вышли). Всегда существуют структуры, которые организуют протесты. Это политические лидеры, гражданские активисты. Режим может превентивно ослабить этих людей. Например, объявить их иностранными агентами. Этот феномен не зародился в России. Могут применяться точечные политические репрессии против отдельных лидеров, которые могут заранее ослабить потенциальное протестное движение.

Почему тогда Россия парадоксальным образом следует примеру Лукашенко, применяя чрезмерную жестокость с протестующими и отбивая значительную часть электората, которая до протестов была очень лояльна к власти?

Применение репрессий – это обоюдоострое оружие. С одной стороны, репрессии – это эффективный инструмент подавления. Даже оппозиция понимает, что если дальше выходить, то это чревато тем, что люди могут потерять работу, пострадать физически и т.д., поэтому сторонники А. Навального решили переиграть и организовать протесты с фонариками.  Вообще репрессии в краткосрочной перспективе эффективны, они отпугивают людей, люди зачастую не хотят рисковать своими жизнями. Масштаб и степень репрессивности, на мой взгляд, приближается к Беларуси. Сравнение некорректно, главным является тот факт, что это недопустимо.

Применение репрессий — это обоюдоострое оружие

Почему власть применяет силу и тем самым отпугивает своих сторонников – это, действительно, хороший вопрос. Это ловушка своего рода: однажды запустив репрессивную машину, сложно остановиться. Силовые ведомства нужно кормить, подпитывать мобилизованностью против протестующих. белорусский сценарий – это крайний пример обратного эффекта репрессий.

Какая судьба у долгосрочных протестов?

Численность, длительность и формат протеста очень сильно зависит от контекста, в котором он возникает. Поэтому сложно выделить общие тренды. Если в соседней стране произошли яркие масштабные протестные события, возможен «эффект домино», когда люди перенимают те или иные практики у протестующих из другой страны, например, движение “Occupy” – пример «заражения» протестом. Но в период пандемии долгосрочные протесты сложнее поддерживать. С подобной проблемы столкнулись экологические движения, например, протесты в Шиесе, Архангельской области. У них есть форма протеста – бессрочная забастовка, у них есть своя инфраструктура, но в период пандемии оказалось сложно это поддерживать.

Но если мы остановимся на двух самых известных примерах Венесуэле и Беларуси. Оба государства отрезаны от международного признания, хотя их и поддерживают союзники. В целом, государственный аппарат парализован, поэтому он не может в полной мере привлекать инвестиции. Ведет ли такой кризис государственности в долгосрочной перспективе к разложению государства?

Политическая наука говорит нам о том, что подобные режимы, оказавшиеся в изоляции, могут существовать достаточно долго. В Венесуэле проблемы с продовольствием, перебои с поставками электроэнергии, экономика Беларуси также переживает не лучшие времена, тем не менее такие режимы могут существовать десятилетия, так и оставаясь на задворках международных отношений. Государственные структуры, безусловно, разлагаются, так как режим становится более персоналистким, а значит разрушаются институты. В свою очередь институты являются правилами игры, которые по факту существуют в независимости от людей, принимающих решения.  Режимы, подобные белорусскому не очень хороши даже для последующей демократизации или смены режима, потому что они разрушают эти правила игры, институты.

Интервью подготовила Яна Овсянникова


Публикации по теме:

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne