Фрэнсис Фукуяма: Недовольство либерализмом. Вызовы слева и справа

16.04.2021

Демократические институты в мире переживают серьёзный кризис. Опасность для них представляют не столько авторитарные режимы, представленные такими странами как Россия и Китай, сколько тем, что в новой информационной среде инструментами либеральной демократии пользуются популисты. Виктор Орбан, Дональд Трамп, Нарендра Моди сумели добиться власти на свободных выборах, однако используют её для ослабления либеральных институтов. Каково прошлое и будущее либерализма, и почему он сегодня необходим миру как никогда — рассказывает известный американский политолог Фрэнсис Фукуяма

Сегодня существует широкий консенсус, что демократия находится под угрозой или отступает во многих частях мира. Она оспаривается не только авторитарными государствами, такими как Китай и Россия, но и популистами, которые были избраны во многих демократических странах, казавшихся безопасными.

«Демократия» и либеральная демократия: в чем отличие?

Нападающая сегодня «демократия» — это сокращение от либеральной демократии, и то, что на самом деле находится под наибольшей угрозой, — либеральная составляющая этой пары. Под «демократией» подразумевается подотчетность тех, кто обладает политической властью через такие механизмы, как свободные и справедливые многопартийные выборы на основе всеобщего избирательного права для совершеннолетних. Либеральная часть, напротив, относится прежде всего к верховенству закона, которое ограничивает власть правитель ства и требует, чтобы даже самые влиятельные действующие лица в системе поступали по тем же общим правилам, что и обычные граждане.

Иными словами, либеральные демократии имеют конституционную систему сдержек и противовесов, которая ограничивает власть избранных лидеров.

Сама демократия бросает вызов авторитарным государствам, таким как Россия и Китай, которые манипулируют свободными и справедливыми выборами или отказываются от них. Однако более коварная угроза исходит от популистов внутри существующих либеральных демократий, которые используют легитимность, приобретенную ими благодаря своим избирательным мандатам, для того, чтобы бросить вызов либеральным институтам или подорвать их. Такие лидеры, как венгерский В. Орбан, индийский Н. Моди и Д. Трамп в США, пытались подорвать независимость судебной власти, «упаковывая» суды политическими сторонниками, открыто нарушали законы или пытались лишить прессу легитимности, навешивания на основные СМИ ярлыки «врагов народа». Они пытались ликвидировать профессиональную бюрократию и превратить ее в партизанский инструмент. Не случайно В. Орбан представляет себя в качестве сторонника «нелиберальной демократии».

Однако современная атака на либерализм гораздо глубже, чем амбиции горстки политиков-популистов. Они не были бы столь успешны, если не оседлали бы волну недовольства некоторыми основополагающими характеристиками либеральных обществ. Чтобы понять это, необходимо взглянуть на исторические истоки либерализма, его эволюцию на протяжении десятилетий и его ограничения как управляющей доктрины.

Что такое либерализм

Классический либерализм лучше всего можно понять как институциональное решение проблемы управления многообразием, иначе говоря, это система мирного управления многообразием в плюралистических обществах. Он возник в Европе в конце XVII и XVIII вв. в ответ на религиозные войны, последовавшие за протестантской Реформацией, — войны, которые продолжались 150 лет и унесли жизни значительной части населения континентальной Европы.

Хотя религиозные войны в Европе были вызваны экономическими и социальными факторами, их жестокость обусловлена тем, что воюющие стороны представляли различные христианские секты, которые хотели навязать своим сторонникам особое толкование религиозной доктрины. Это был период, когда приверженцы запрещенных сект подвергались преследованиям: идеологи — регулярным пыткам, повешению и сожжению на костре, а на духовенство охотились.

Основатели современного либерализма — Т. Гоббс и Д. Локк — стремились ограничить политику, не способствовать хорошей жизни, как это определено религией, а, скорее сохранить саму жизнь, поскольку различные группы населения не могли договориться о том, что такое хорошая жизнь. Таково было изначальное происхождение фразы «жизнь, свобода и стремление к счастью» в Декларации независимости. Один из главных принципов либерализма — принцип терпимости: вы не обязаны соглашаться с согражданами в самом важном, а лишь в том, что каждый человек должен самостоятельно решать, что это такое, без вмешательства с вашей стороны или государства. Пределы толерантности достигаются только тогда, когда ставится под сомнение сам принцип толерантности или когда граждане прибегают к насилию, чтобы добиться своего.

Исходя из этого, либерализм был просто прагматичным инструментом разрешения конфликтов в различных обществах, с помощью которого стремились снизить политическую температуру, отклоняя вопросы о конечных целях и перенося их в сферу частной жизни. На сегодня это остается одним из важнейших пунктов продвижения либерализма. Если такие разнообразные общества, как Индия или США, отходят от либеральных принципов и пытаются основывать национальную идентичность на расовой, этнической или религиозной принадлежности, то они приглашают возвратиться к потенциально насильственным конфликтам. Соединенные Штаты пострадали от такого конфликта во время Гражданской войны, а сегодня Индия Н. Моди приглашает к общинному насилию, утверждая свою национальную идентичность на основе индуизма.

Существует, однако, более глубокое понимание либерализма, который развился в континентальной Европе и был включен в современную либеральную доктрину. Речь идет о том, что либерализм — это не просто прагматичный механизм предотвращения насильственных конфликтов, но и средство защиты фундаментального человеческого достоинства.

Понимание сути человеческого достоинства со временем изменилось. В аристократических обществах оно было атрибутом только тех воинов, которые рисковали жизнью в бою. Христианство универсализировало концепцию достоинства, основанную на возможности нравственного выбора: человек имеет более высокий нравственный статус, чем остальная часть созданной природы (но ниже, чем у Бога), потому что он может выбирать между правильным и неправильным.

В отличие от красоты, интеллекта или силы, эта характеристика была общепризнана и сделала человека равным перед лицом Бога. Ко времени Просвещения способности к выбору или индивидуальной автономии такими мыслителями, как Ж. Руссо («совершенство») и И. Кант («добрая воля»), была придана светская форма, которая и стала основой для современного понимания фундаментального права на достоинство, закрепленного во многих конституциях ХХ в. Либерализм признает равное достоинство каждого человека, предоставляя всем права, защищающие индивидуальную автономию: право на свободу слова, собраний, веры и, в конечном счете, на участие в самоуправлении.

Таким образом, либерализм защищает разнообразие, сознательно не определяя более высокие цели человеческой жизни. Это дисквалифицирует религиозные общины как либеральные структуры. Либерализм также предоставляет равные права всем людям, считающимися полноценными человеческими существами, исходя из их способности к индивидуальному выбору. Тем самым либерализм склоняется к своего рода универсализму: либералы заботятся не только о своих правах, но и о правах других людей за пределами их конкретных сообществ.

Скажем, Французская революция разносила права человека по всей Европе. С самого начала среди либералов основные аргументы были в пользу не этого принципа, а носителя прав: различные группы — расовые и этнические меньшинства, женщины, иностранцы, не имущие, дети, сумасшедшие и преступники — исключались из этого волшебного круга.

Последней характеристикой исторического либерализма было его ассоциирование с правом собственности. Права собственности и исполнение контрактов через правовые институты стали основой экономического роста в Великобритании, Нидерландах, Германии, США и других государствах, которые не обязательно были демократическими, но защищали права собственности. По этой причине либерализм тесно связан с экономическим ростом и модернизацией. Права защищены независимой судебной системой, которая может прибегнуть к власти государства для обеспечения их соблюдения. При правильном понимании, верховенство права относится как к применению повседневных правил, регулирующих взаимодействие между людьми, так и к разработке политических институтов, которые формально распределяют политическую власть посредством конституции. Класс, исторически наиболее приверженный либерализму, — это класс собственников, не только землевладельцев аграрного сектора, но и мириад владельцев бизнеса и предпринимателей из среднего класса, которых К. Маркс назовет буржуазией.

Либерализм связан с демократией, но это не одно и то же. Можно иметь режимы, которые либеральны, но не демократичны: Германия в XIX в., Сингапур и Гонконг в конце ХХ в. Можно также иметь не либеральные демократии, как те, в которых В. Орбан и Н. Моди пытаются создать привилегии для одних групп и лишить их другие.

Либерализм связан с демократией через защиту индивидуальной автономии, что в конечном счете подразумевает право на политический выбор и на избирательное право. Но это не то же самое, что демократия. Со времен Французской революции существовали радикальные сторонники демократического равенства, готовые полностью отказаться от либерального верховенства закона и наделять властью диктаторское государство, которое уравняло бы результаты. Под знаменем марксизма-ленинизма это стало одной из величайших линий разлома XX в.

Даже в общепризнанно либеральных государствах, как и во многих странах Европы и Северной Америки конца XIX — начала XX вв., существовали мощные профсоюзные движения и социал-демократические партии, которые были больше заинтересованы в экономическом перераспределении, чем в строгой защите прав собственности.

Кроме коммунизма, у либерализма появился еще один конкурент — национализм. Националисты отвергали универсализм либерализма и стремились предоставить права только своей привилегированной группе, определяемой культурой, языком или этнической принадлежностью. По мере развития в XIX в. Европа реорганизовалась из династической в национальную, с объединением Италии и Германии, а также с нарастающей националистической агитацией в рамках многонациональных Османской и Австро-Венгерской империй. В 1914 г. это переросло в Первую мировую войну, в результате которой погибли миллионы людей, а в 1939 г. был зажжен и второй мировой пожар.

Поражение Германии, Италии и Японии в 1945 г. проложило путь к восстановлению либерализма как правящей идеологии демократического мира. Европейцы увидели глупость организации политики вокруг эксклюзивного и агрессивного понимания нации и создали Европейское сообщество, а затем и Европейский союз, чтобы подчинить старые национальные государства кооперативной транснациональной структуре. Со своей стороны, США сыграли мощную роль в создании нового набора международных институтов, включая Организацию Объединенных Наций (и аффилированные с ней бреттон-вудские организации, например, Мировой банк и МВФ), ГАТТ и ВТО, а также кооперативные региональные структуры, например, НАТО и НАФТА.

Самая большая угроза этому порядку исходила от Советского Союза и его союзнических коммунистических партий в Восточной Европе и развивающемся мире. Но Советский Союз распался в 1991 г., также как померкла и привлекательность марксизма-ленинизма. Многие бывшие коммунистические страны начали интегрироваться в существующие международные институты, такие как ЕС и НАТО. Мир после окончания «холодной войны» стал известен как либеральный международный порядок.

Но период с 1950-х по 1970-е годы был расцветом либеральной демократии в развитом мире. Либеральное правовое государство способствовало развитию демократии, защищая простых людей от злоупотреблений: Верховный суд США, например, критически высказался за отмену узаконенной расовой сегрегации, приняв такие решения, как «Браун против Совета по образованию». Демократия же защищала верховенство закона: когда Р. Никсон занимался незаконной прослушкой с использованием ЦРУ, то демократически избранный Конгресс отлучил его от власти.

Либеральное верховенство закона заложило основу для мощного послевоенного экономического роста, который затем позволил демократически избранным законодательным органам создать перераспределительные государства всеобщего благосостояния. Неравенство в этот период было терпимым, потому что большинство людей видели, как улучшаются их материальные условия. Короче говоря, этот период характеризовался в значительной степени счастливым сосуществованием либерализма и демократии во всем развитом мире.

Недовольство

Либерализм — в целом успешная идеология, которая в современных условиях отвечает за большую часть мира и процветания в нем. Но у этой идеологии есть ряд недостатков, одни из которых вызваны внешними обстоятельствами, а другие — присущи самой концепции. Первый недостаток — в области экономики, второй — в области культуры.

Экономические недостатки связаны с тенденцией экономического либерализма эволюционировать в то, что стало называться «неолиберализмом». Сегодня неолиберализм — это уничижительный термин, используемый для описания формы экономической мысли, часто ассоциируемой с Чикагским университетом или австрийской школой, а также с такими экономистами, как Ф. Хайек, М. Фридман, Дж. Стиглер и Г. Беккер. Они резко принижали роль государства в экономике и подчеркивали значение свободных рынков как стимулов для роста и эффективного распределения ресурсов. Многие аналитические исследования и политика, рекомендованные этой школой, были на самом деле полезными, но запоздалыми: экономика была отрегулирована, государственные предприятия неэффективны, а правительства отвечали одновременно за высокую инфляцию и низкие темпы роста, которые наблюдались в 1970-е годы.

Но правильное понимание эффективности рынков превратилось в нечто вроде религии, в которой государственное вмешательство было противопоставлено не эмпирическим наблюдениям, а принципиальным. Дерегулирование привело к снижению цен на авиабилеты и стоимости доставки грузовых автомобилей, а также заложило основу для великого финансового кризиса 2008 г., когда оно было применено к финансовому сектору. Приватизацию подталкивали даже в случае естественных монополий, таких как муниципальные системы водоснабжения или телекоммуникации, что привело, например, к трагедии после приватизации мексиканской компании TelMex, где государственная монополия была преобразована в частную.

Возможно, наиболее важно фундаментальное понимание теории торговли, согласно которой свободная торговля ведет к повышению благосостояния всех заинтересованных сторон, причем игнорировать понимание, что в дальнейшем это верно лишь в совокупности и что либерализация торговли нанесет ущерб многим людям. В 1980-х годах и в последующем шли переговоры по заключению как глобальных, так и региональных соглашений о свободной торговле, в результате которых рабочие места и инвестиции перемещались из богатых демократий в развивающиеся страны, что приводило к усилению внутристранового неравенства. В то же время многие страны лишили свой государственный сектор ресурсов и внимания, что привело к дефициту целого ряда государственных услуг — от образования до здравоохранения и безопасности.

В результате к 2010-м годам появился мир, в котором совокупные доходы были выше, чем когда-либо, но при этом неравенство внутри стран также чрезвычайно возросло. Во многих странах мира появился небольшой класс олигархов-мультимиллиардеров, которые могли преобразовать свои экономические ресурсы в политическую власть через лоббистов и покупку медиа-активов. Глобализация позволила им легко переводить свои деньги в безопасные юрисдикции, лишая голодающие государства налоговых поступлений и затрудняя регулирование. Глобализация также повлекла за собой либерализацию правил, касающихся миграции. Во многих западных странах начало увеличиваться население за счет родившихся за границей, чему способствовали такие кризисы, как гражданская война в Сирии, в результате которой в Европу прибыло более миллиона беженцев. Все это подготовило почву для популистской реакции, которая стала ясно видна в 2016 г., когда Великобритания проголосовала за Brexit и в США избрали Д. Трампа.

Второе недовольство либерализмом в том виде, в котором он развивался на протяжении десятилетий, коренится в самих его предпосылках. Либерализм сознательно опустил горизонт политики: либеральное государство не скажет вам, как вам жить или что такое хорошая жизнь — как вы стремитесь к счастью, зависит от вас. Это создает вакуум в ядре либерального общества, который часто заполняется потребительством или поп-культурой, или другой случайной деятельностью, которая не обязательно приводит к процветанию человека. Это была критика группы (в основном) католических интеллектуалов, включая П. Денена, С. Ахмари, А. Вермеула и других, которые чувствуют, что либерализм предлагает «жидкую кашицу» для любого, кто имеет более глубокие моральные обязательства.

Это приводит нас к более глубокому недовольству. Либеральная теория, как в экономическом, так и в политическом облике, строится вокруг людей и их прав, а политическая система защищает их способность делать такой выбор самостоятельно. Действительно, в неоклассической экономической теории социальное сотрудничество возникает только после того, как рациональные индивиды решают, что работать с другими индивидами — в их собственных интересах.

Среди консервативных интеллектуалов П. Денен пошел дальше всех, утверждая, что такой подход глубоко ошибочен именно потому, что основан на этом индивидуалистическом посыле и превозносит индивидуальную автономию превыше всех других благ. Таким образом, для него весь американский проект в том виде, в котором он был основан на локкинских индивидуалистических принципах, был ошибочным. Люди для него — это, прежде всего, не автономные индивидуумы, а глубоко социальные существа, которые определяются своими обязательствами и связями с самыми разными социальными структурами, от семей до родовых групп и наций.

Такое социальное понимание человеческой природы было трюизмом, воспринимавшимся большинством мыслителей до эпохи Западного Просвещения как само собой разумеющееся. Оно также подкрепляется многочисленными последними исследованиями в области наук о жизни, которые показывают, что человек — социальное существо. Многие из наших наиболее заметных способностей — это те, которые заставляют нас сотрудничать друг с другом в группах различного размера и типа. Это сотрудничество не обязательно вытекает из рационального расчета; оно поддерживается такими эмоциями, как гордость, чувство вины, стыда и гнева, которые укрепляют социальные связи. Успех человека, позволивший нашему виду полностью доминировать на протяжении тысячелетий в своей естественной среде обитания, связан с этой способностью следовать нормам, которые побуждают к социальному сотрудничеству.

Напротив, вид индивидуализма, отмечаемый в либеральной экономической и политической теории, характеризуется условным развитием, сложившимся в западных обществах на протяжении веков. Его история длинная и сложная, но его истоки лежат в правилах наследования, установленных католической церковью в раннем средневековье, которые подорвали расширенные родственные связи, характерные для германских племенных обществ.

Функциональность индивидуализма была еще раз подтверждена при продвижении рыночного капитализма: рынки работали более эффективно, если индивидуумы не были ограничены обязательствами перед родственными и другими социальными сетями. Но этот вид индивидуализма всегда находился в противоречии с социальны ми склонностями людей. Он также не приходит к людям естественным образом в некоторых других незападных обществах, таких как Индия или арабский мир, где родственные, кастовые или этнические связи все еще остаются важным жизненным фактором.

Последствия этих наблюдений для современных либеральных обществ очевидны. Члены таких обществ хотят иметь возможность связывать друг друга множеством способов: как граждане той или иной нации; члены той или иной этнической или расовой группы; жители того или иного региона или приверженцы того или иного определенного набора религиозных убеждений. Членство в подобных группах придает их жизни смысл и структуру — таким образом, в условиях либеральной демократии простое гражданство не имеет значения.

Многие критики либерализма по праву считают, что он недооценивает нацию и традиционную национальную идентичность: скажем, В. Орбан утверждал, что венгерская национальная идентичность основана на венгерской этнической принадлежности и на сохранении традиционных венгерских ценностей и культурных традиций. Новые националисты, такие как Й. Хазони, прославляют государственность и национальную культуру как объединяющий призыв к общности. Они оплакивают растворяющее воздействие либерализма на религиозную приверженность, стремясь к более плотному чувству общности и общим ценностям, подкрепленным добродетелями в служении этой общности.

Параллельно с этим наблюдается недовольство и слева. Юридическое равенство перед законом не означает, что на практике к людям будут относиться одинаково. Расизм, сексизм и антигейские предрассудки — все это продолжает существовать в либеральных обществах, и эта несправедливость превратилась в идентичность, вокруг которой люди могут мобилизоваться. В западном мире с 1960-х годов возник ряд социальных движений, — начиная с движения за гражданские права в США, и движений, отстаивающих права женщин, коренных народов, инвалидов, ЛГБТ-сообщества и тому подобное.

Чем больший прогресс достигнут в искоренении социальной несправедливости, тем более нетерпимыми кажутся оставшиеся несправедливости и, следовательно, моральный императив мобилизации усилий для их исправления. Жалоба левых отличается по существу, но сходна по структуре с жалобой правых: либеральное общество не делает достаточно для искоренения глубоко укоренившегося расизма, сексизма и других форм дискриминации, поэтому политика должна выходить за рамки либерализма. И, как и правые, прогрессисты хотят более глубокой связи и личного удовлетворения от ассоциации — в данном случае с людьми, пострадавшими от подобных унижений.

Этот инстинкт связи и тонкость общей нравственной жизни в либеральных обществах сместили глобальную политику как справа, так и слева в сторону политики идентичности и в сторону либерального мирового порядка конца XX в. Такие либеральные ценности, как терпимость и индивидуальная свобода, ценятся наиболее высоко, когда их порицают: люди, живущие в условиях жестокой диктатуры, хотят простой свободы говорить, объединяться и поклоняться по своему выбору. Но со временем жизнь в либеральном обществе начинает восприниматься как нечто само собой разумеющееся, а его чувство общности кажется тонким. Так, в США споры между правыми и левыми все чаще вращаются вокруг идентичности и, в частности, расовой, а не вокруг экономической идеологии и соответствующей роли государства в экономике.

Существует еще одна серьезная проблема, с которой либерализм не справляется должным образом, и которая касается границ гражданства и прав. Основы либеральной доктрины склонны к универсализму: либералов волнуют права человека, а не только права англичан, белых американцев или какого-то другого ограниченного класса людей. Но права защищаются и соблюдаются государствами, имеющими ограниченную территориальную юрисдикцию, и вопрос о том, кто может квалифицироваться как гражданин, обладающий избирательным правом, становится весьма спорным. Некоторые защитники прав мигрантов утверждают универсальное право человека на миграцию, однако практически в каждой современной либеральной демократии это право не политическое. В настоящее время вопрос о границах политических сообществ решается на основе не какого-либо четкого либерального принципа, а на основе некоего сочетания исторического прецедента и политической борьбы.

Сегодня либерализм необходим, как никогда

Летом 2019 г. В. Путин рассказал Financial Times, что либерализм стал «устаревшей» доктриной. И хотя сегодня он, возможно, подвергается атакам с многих сторон, на самом деле либерализм необходим как никогда.

Он необходим, потому что, по сути, это — средство управления многообразием, и мир стал более разнообразным, чем когда-либо.

Демократия, оторванная от либерализма, не будет защищать разнообразие, потому что большинство будет использовать свою власть для подавления меньшинств. Либерализм зародился в середине XVII в. как средство разрешения религиозных конфликтов, а возродился вновь после 1945 г. для разрешения конфликтов между националистами. Любые нелиберальные усилия по построению социального порядка вокруг густых связей, определяемых расой, этничностью или религией, будут исключать важных членов сообщества и в дальнейшем приведут к конфликтам. Сама Россия сохраняет либеральные характеристики: российское гражданство и национальность не определяются ни русской национальностью, ни православной религией; миллионы мусульман, проживающих в Российской Федерации, пользуются равными юридическими правами. В условиях фактического разнообразия попытки навязать всему населению единый образ жизни служат формулой диктатуры.

Единственный другой способ организации разнообразного общества — это формальное разделение власти между различными группами идентичности, которое лишь намекает на общую национальность. Именно так осуществляется управление Ливаном, Ираком, Боснией и другими странами Ближнего Востока и Балкан. Этот тип консоционализма приводит к очень плохому управлению и долгосрочной нестабильности и плохо работает в обществах, где идентичные группы не обусловлены географически. Это не тот путь, по которому должна идти современная либеральная демократия.

Тем не менее виды экономической и социальной политики, которая должна проводиться в либеральных обществах, сегодня достаточно широки. Эволюция либерализма в неолиберализм после 1980-х годов значительно сократила политическое пространство, имевшееся в распоряжении центристских политических лидеров, и допустила рост огромного неравенства, которое подпитывало популизм правых и левых.

Классический либерализм идеально совместим с сильным государством, которое стремится к социальной защите населения, обездоленного в результате глобализации, даже если оно защищает основные права собственности и рыночную экономику. Либерализм обязательно связан с демократией, а либеральная экономическая политика должна сдерживаться соображениями демократического равенства и необходимости политической стабильности.

Подозреваю, что большинство религиозных консерваторов, критикующих сегодня либерализм в США и других развитых странах, не обманывают себя мыслью о том, что они могут повернуть время вспять и вернуться к тому периоду, когда их социальные взгляды были мейнстримом. Их жалоба заключается совсем в другом: что современные либералы готовы терпеть любые взгляды — от радикального ислама до сатанизма, кроме взглядов религиозных консерваторов, и они считают собственную свободу ограниченной.

Эта жалоба — весьма серьезна: многие левые прогрессисты проявили готовность отказаться от либеральных ценностей в погоне за социальной справедливостью. В течение трех последних десятилетий продолжалась интеллектуальная атака на либеральные принципы, которая исходит из таких академических тем, как гендерные и постколониальные исследования, критическая теория расы и теория причудливости, отрицающие универсалистские предпосылки — основу современного либерализма.

Проблема заключается не только в нетерпимости к другим взглядам или «отмене культуры» в академии или искусстве. Скорее, речь идет об основных принципах, согласно которым все люди рождаются равными в фундаментальном смысле слова, или же либеральное общество должно стремиться к тому, чтобы не различать цвета кожи. Эти различные теории склонны утверждать, что жизненный опыт конкретных и все более узких групп идентичности несоизмерим, и что разделяющее сильнее объединяющего их как граждан.

Для последователей традиции М. Фуко основополагающие подходы к познанию, выходящие из либеральной современности, такие как научный метод или научно обоснованные исследования, стали про сто конструкциями, предназначенными для укрепления скрытой власти расовых и экономических элит.

Таким образом, дело не в том, существует ли прогрессивный нелиберализм, а в том, насколько велика долгосрочная опасность, которую он представляет. От Индии и Венгрии до Соединенных Штатов — в странах, где националистические консерваторы фактически захватили власть и стремились использовать власть государства для демонтажа либеральных институтов и навязывания собственных взглядов обществу в целом, эта опасность очевидна и актуальна.

Напротив, прогрессивные антилибералы не смогли захватить главенствующие высоты политической власти ни в одной из развитых стран. Религиозные консерваторы по-прежнему свободны в отправлении культа любым способом, каким они считают нужным, и действительно организованы в США как мощный политический блок, способный влиять на выборы.

Прогрессивисты между тем действуют более разнообразно, в первую очередь благодаря доминированию в культурных институтах, таких как основные средства массовой информации, искусство и большая часть академических кругов. Они задействовали власть государства посредством отмены через суд консервативных ограничений на аборты и гомосексуальные браки, а также формирования учебных программ в государственных школах. Остается понять, приведет ли культурное доминирование сегодня к политическому господству в будущем и, таким образом, к более основательному отказу прогрессивистов от либеральных прав.

Нынешний кризис либерализма не нов: с момента его изобретения в XVII в. либерализм неоднократно оспаривался ярыми коммунитариями справа и прогрессивными эгалитаристами слева. Правильно понятый либерализм полностью совместим с коммунитарными импульсами и стал основой расцвета глубоких и разнообразных форм гражданского общества. Он также совместим с целями прогрессивных людей в области социальной справедливости. Одним из его величайших достижений было создание в конце ХХ в. современных перераспределительных государств всеобщего благосостояния. Проблема либерализма заключается в том, что он медленно размышляет и идет на компромиссы и никогда не достигает своих целей общинной или социальной справедливости настолько полно, насколько этого хотелось бы их защитникам. Но трудно представить, как отказ от либеральных ценностей приведет в долгосрочной перспективе к чему-либо, кроме нарастания социального конфликта и, в конечном счете, к возвращению к насилию как средству разрешения разногласий.

Источник. Перевод

Фрэнсис Фукуяма — американский политолог, политэконом и писатель, председатель редакционного совета журнала American Purpose, ведущий научный сотрудник Института международных исследований Фримена Спольи при Стэнфордском университете (г. Пало-Альто, США).


Публикации по теме:

Анна Матуляк. Репродуктивные права женщин в Беларуси: задачи и перспективы
21.02.2022 Несмотря на поддержку, прописанную на законодательном уровне в Беларуси, существует ряд сложностей в части реализации репродуктивных прав, с которыми…

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог