Акбаршо Искандаров, экс и.о. президента Таджикистана: «В основном в Таджикистане все были за ГКЧП»

12.05.2021

Распад СССР больно ударил по Таджикистану. Будучи беднейшей республикой Союза, она столкнулась с жесточайшим экономическим и политическим кризисом. В стране началась гражданская война, отдельные регионы выходили из подчинения центральной власти. В этих условиях выходец из мятежного Памира и убеждённый коммунист, не допускавший и мысли о распаде СССР, Акбаршо Искандаров волею судьбы возглавил страну, став и.о. президента в 1992 году. Бывший глава государства вспоминает те исторические события и признаётся, что не понимает, как руководство Советского Союза допустило столько ошибок

Акбаршо Искандаров был главой постсоветского Таджикистана всего несколько месяцев. Незадолго до этого он работал секретарем провинциального райкома партии и на высоком посту оказался против своей воли. Причина — беспрецедентный хаос, царивший в республике жарким летом 1992 года. Страна находилась на грани гражданской войны, и власть становилась смертельной привилегией. В тот же год в Душанбе с рабочим визитом прилетел и.о. премьер-министра России Егор Гайдар, и я впервые оказался в таджикской столице в составе его журналистского пула. Тогда я и познакомился с Искандаровым.

Акбаршо показался мне человеком совсем не начальственного склада. Казалось, он был слегка растерян, обнаружив интерес к себе со стороны шумной журналистской братии из Москвы, которая плохо представляла, какие страсти кипят в возбужденном противостоянием региональных кланов Душанбе. Спустя несколько месяцев, когда драматические события вытолкнули на таджикский олимп никому еще не известного председателя совхоза Эмомали Рахмонова (теперь фамилию президента Таджикистана принято произносить по-таджикски — Рахмон), Искандарова отправили в отставку. Он был выходцем из Горного Бадахшана, стоявшего на стороне оппозиции и воевавшего с прокоммунистическим Народным фронтом, который представлял Рахмонов.

Спустя четверть века ситуация кажется трагически забавной: «оппозиционер» Искандаров на деле был правоверным советским коммунистом, который не мог и мысли допустить о возможности распада СССР. Он гордился, что его родной Таджикистан — часть огромной державы, но в результате регионального противостояния его родной Памир стал считаться регионом, противостоящим советской власти. Когда мы встретились с Акбаршо в Москве, он с искренним недоумением признался, что до сих пор не может понять, как советское руководство во главе с Горбачевым могло допустить так много ошибок — например, отменить шестую статью Конституции СССР.

— До того как распался Советский Союз, вы когда-нибудь задумывались, что это возможно и что Таджикистан станет независимым государством?

— Нет. В отличие от других республик Советского Союза, в Таджикистане до 1990 года все было мирно. Началом процессов, которые привели к распаду, стали февральские события 1990 года в Душанбе (беспорядки, произошедшие на почве слухов о якобы предоставлении бежавшим из Азербайджана армянам квартир в Душанбе, предназначавшихся таджикам; нормализовать обстановку поручили представителям Минобороны и МВД СССР, которые применили огнестрельное оружие и боевую технику. — Прим. ред.)

— Как выглядели для вас приход Горбачева к власти, перестройка, отмена шестой статьи Конституции?

— Избрание Михаила Сергеевича Горбачева на должность генерального секретаря ЦК КПСС мы восприняли воодушевленно: и в Бадахшане, и в Таджикистане в целом мы думали про него как про очень молодого и энергичного (особенно по сравнению с другими) лидера и надеялись, что жизнь станет лучше. Поэтому и с перестройкой, и с другими инициативами часто получалось так, что в Москве еще не успевали принимать решения, а мы уже их реализовывали. Я как простой гражданин Советского Союза этот оптимизм тоже разделял.

В 1990 году меня как первого секретаря райкома партии пригласили на двухмесячные курсы в Академию общественных наук при ЦК КПСС в Москве. Нам говорили, что мы — золотой кадровый резерв Горбачева. Мы тогда встречались с Александром Николаевичем Яковлевым, и, когда я прочитал свой доклад, секретарь ЦК КПСС задал мне вопрос: «У вас [в регионе] есть альтернативная партия?» «Нет», — говорю. Он: «Надо создать». Я стал ему объяснять, что у нас сельский район, почти все мы друг друга знаем в лицо, и создавать новую альтернативную оппозиционную партию нет никакой необходимости. Но по тогдашним меркам считалось, что я поступил неправильно — неверно понял новую политику Москвы и посмел возразить секретарю ЦК. Мне даже сказали, чтобы я прощался со всеми своими должностями. Но ничего не произошло, а через несколько месяцев я был избран председателем Горно-Бадахшанской автономной области. В общем, мы твердо верили в партию, всегда поддерживали линию КПСС, и нам никогда не приходило в голову, что огромная страна, которой мы гордились, распадется, а мы станем отдельным государством.

— Неужели разговоров о независимости Таджикистана в 1980-е не было?

— В те годы я находился на Памире. Это горная местность, там все знают друг друга, и говорить что-либо против тогдашней линии партии было невозможно. Но после того как из Конституции убрали шестую статью, и я, и многие другие люди, которым был дорог Советский Союз, сказали, что это начало развала. В Душанбе тоже говорили, что партийное руководство поступило очень неправильно. Но о том, что мы хотим, чтобы наша республика была суверенным государством, я никогда не слышал.

— Откуда тогда в 1989 году взялось общество «Растохез»?

— Все шло из Москвы. Демократическое начало, которое уже появилось в столице, перекатилось в другие республики, где стали создаваться демократические движения, в том числе «Растохез». Его организовали представители интеллигенции, которые знали, чего хотят и куда идут. Конечно, они критиковали партию: она этого не делает, того не делает, а нам нужны демократические преобразования, чтобы власть получил народ, чтобы были свобода прессы и слова, как у всех. Но народ их не поддерживал. Такого, чтобы они могли помешать деятельности партии и наших государственных структур, не было.

— Вы знали людей, которые создали «Растохез»?

— Конечно. Во главе был ученый Тохир Абдуджаббор, человек грамотный и очень порядочный. Когда в СССР поднялась волна требований суверенитета, он тоже подготовил программу для Таджикистана. Потом появились другие люди с похожими идеями, была образована демократическая партия «Лали Бадахшан».

— Были ли на этом фоне заметны, скажем, исламские активисты?

— Абсолютно не были. Ислам тогда был отделен от государства и в этих формированиях участия не принимал.

— А Саид Абдулло Нури (лидер Партии исламского возрождения Таджикистана. — А.Д.) тогда был известен в стране?

— Тоже нет. Он был местным муллой, и его знали только в районе, где он родился. А потом его посадили, и он сидел где-то в лагере (в 1987 году в багажнике автомобиля Нури якобы нашли наркотики; муллу приговорили к полутора годам лишения свободы и отправили в Сибирь. — Прим. ред.).

— То есть вы хотите сказать, что ислама как политического движения, которому мешала коммунистическая власть, не было?

— Нет. Возможно, оно оформилось в ходе президентских выборов в конце 1991 года, когда избрали Рахмона Набиева (второй президент Таджикистана; подписывал алма-атинский протокол к соглашению о создании СНГ; подал в отставку под давлением оппозиции спустя 9 месяцев после начала президентского срока. — Прим. ред.).

— Его оформление связано с тем, что осенью 1991 года состоялся съезд Партии исламского возрождения и участники потребовали зарегистрировать организацию?

— Да. Когда появился Нури со своими требованиями регистрации партии, председателем Верховного совета Таджикистана был Каххор Махкамович Махкамов. Я принимал участие в одной из встреч Каххора Махкамовича с лидерами движения: там были Нури, Химматзода, Давлат Усмон и [Ходжи Акбар] Тураджонзода (глава Духовного управления мусульман Таджикской ССР, впоследствии — один из лидеров Объединенной таджикской оппозиции. — А.Д.). Когда мы обсуждали этот вопрос, Тураджонзода сказал, что ислам не нуждается в партии. Поэтому на тот момент мы не стали их регистрировать — это случилось позже.

— И при этом Тураджонзода так и не стал членом партии, как он потом говорил.

— Мне приходилось встречаться с лидерами Исламской партии возрождения, и я часто разговаривал с Нури. Они были уверены, что наше общество не готово к исламской государственности, и не ставили такой цели. Но в ходе выборов президента 1991 года их противники пугали электорат, что к власти придет исламская партия и тогда у нас будет исламское государство, паранджи, третьи-четвертые-пятые жены. Это подействовало — люди не поддержали кандидатуру Давлатназара Худоназарова, который был выдвинут демократическими силами и при поддержке Исламской партии возрождения.

— Тезисы о том, что жен будет несколько и все будет по шариату, были просто пугалками?

— Да. По крайней мере от самих лидеров движения я такого не слышал. Конечно, их настоящей целью было верховенство законов шариата. Но, повторюсь, они понимали, что общество не готово к этому.

— Можете приблизительно оценить, какое количество людей в Таджикистане в те годы считали себя правоверными мусульманами и были согласны с требованиями, сформулированными партией?

— На мой взгляд, тогда эту идею поддерживали 5–7% населения, не больше.

— Но это оценки навскидку, никаких опросов не проводилось?

— Нет, не проводилось.

— Были в республике исламизированные районы?

— Да. Раштская группа районов — Гарм, Таджикобад, Джиргаталь — и Курган-Тюбинская область считали себя сторонниками Исламской партии. А, допустим, на Памире, в одном из районов которого я был первым секретарем партии, тогда ни одной мечети не было.

— И даже молельных домов не было? Скажем, подпольных.

— Нет.

— А если бы кто-то захотел устроить такой молельный дом, ему бы тут же дали по шапке?

— Не знаю. У меня как у первого секретаря райкома партии, который по долгу службы был обязан бороться с этим, таких проблем не было. Три года я был первым секретарем и ни о чем подобном не слышал.

— Присутствовало ли тогда в Таджикистане какое-то влияние исламистского толка — Афганистана или Ирана?

— Совершенно точно нет. Для нас всегда примером был Советский Союз. Когда мы обсуждали религиозный вопрос, всегда говорили: вот, пожалуйста, мусульманские государства — люди ездят на ишаках, в домах нет света. Через реку все было видно (имеется в виду Пяндж на границе Афганистана и Таджикистана. — Прим. ред.). А мы очень красиво жили и гордились этим.

— Но потом случился трагический февраль 1990 года. Вы помните, как это было? Где вы тогда были?

— Я был в Бадахшане. Тогда телевизоров в каждом доме не было, да и программы из Душанбе мы на Памире смотреть не могли — не было такой связи. Хотя передачи Центрального советского телевидения — пожалуйста. И вот разносились слухи, что там началась война, в кого-то стреляли, кого-то убили. Буквально через пару дней меня вызвали в Душанбе, где состоялся пленум ЦК Компартии Таджикистана. Там все это обсуждали. Потом, когда я уже был депутатом Верховного совета, мы образовали комиссию и провели проверку: выясняли, кто виноват, кто допустил ошибку. Люди говорили, что в Нагорном Карабахе или где-то еще армян якобы селили в квартиры, которые выделили для очередников-душанбинцев. Но я думаю, основная причина заключалась в том, что кто-то был заинтересован в усугублении ситуации. У нее был режиссер, а руководство просто не смогло поговорить с народом.

— Тогда говорили, что все ожидали выступления первого секретаря ЦК таджикской Компартии Махкамова, но он не вышел к людям.

— Да, он не вышел, но вышли другие. Конечно, в таких ситуациях всегда можно найти козлов отпущения, и тогда некоторых людей обвинили в том, что они по предварительному сговору организовали волнения. Потом, когда провели проверку, они оказались невиновными. Вообще по меркам того времени это были лучшие кадры — они, например, хорошо знали и таджикский, и русский языки. Среди них были замминистра внутренних дел Абдулло Хабибов, самый молодой тогда министр [строительства и эксплуатации дорог], а потом заместитель премьер-министра Бури Каримов, главный редактор газеты «Джумхурият» Нур Табаров.

— Что с ними, кстати, стало? Их сняли с постов?

— Да, но при новой власти они снова получили должности и до сих пор пользуются уважением народа. Бури Бачабекович Каримов — академик, живет и работает в Москве, Абдулло Хабибов стал депутатом, работал со мной в Верховном совете, а после этого был замминистра обороны.

— Имеет ли право на существование версия, согласно которой февральские события 1990 года были инициированы руководителями Комитета госбезопасности Таджикистана в расчете на жесткую силовую реакцию Москвы? Якобы она могла остановить падение авторитета власти и само народное движение.

— Честно говоря, мы в комиссии не смогли определиться на этот счет. Должен сказать, что тогда авторитет партии и правительства в Таджикистане был высокий. И до февраля, и после не было никакой необходимости защищать партию от народа.

— То есть эти события были спровоцированы какими-то другими местными структурами? Или в Москве таким образом пытались инициировать смену руководства в Таджикистане?

— Мы прорабатывали разные версии, но обоснованных, с доказательствами, не было.

— Так или иначе, эти события привели к жертвам — погибло около 20 человек. В Душанбе началась охота за русскоязычными людьми (поскольку именно в Москве принималось решение о применении силы по отношению к митингующим, то их гнев был направлен против русскоязычных. — А.Д.) и пошли слухи, что русским надо уезжать, так?

— Разные были слухи. Возможно, кто-то и говорил так, и в газетах писали, что русских выгоняли, но я подтвердить это не могу. Единичные случаи, когда сосед соседу говорил, были, но такого, чтобы таджики массово прогоняли русских, я не помню. Такого вообще не было.

— Какой была реакция союзного центра, Москвы?

— Приезжал бывший министр МВД Пуго. Тогда он был уже членом Политбюро и председателем партийной комиссии при ЦК КПСС. Очень жестко выступал у нас на пленуме, говорил, что надо строго наказать тех, кто организовал беспорядки, мол, этот случай мы в центре не потерпим, разбирайтесь. Тогдашнее руководство Таджикистана не хотело заходить далеко — думали, что все это скоро забудется. Но на деле кровопролитие стало началом безобразий в Таджикистане, которые в конечном итоге привели к гражданской войне.

— Почему? Люди увидели вседозволенность?

— Да. Власть допустила кровопролитие. Стало понятно, что эта власть может уничтожить любого, и доверие к ней совсем упало. Ведь власть всегда говорила, что все делает для народа, а оказалось, что народ ничего для нее не значит и, чтобы сохранить должности, они готовы убивать. Ненависть к отдельной властной структуре превратилась в ненависть к идеологии и государству в целом.

— Я правильно понимаю, что это катализировало межрегиональные споры? Когда на юге, в Кулябской или Курган-Тюбинской областях, руководство республики обвиняли в засилье людей из Ленинабада (сейчас Худжанд. — Прим. ред.), то есть с севера. Якобы все богатство достается им.

— Тогда едва ли можно было говорить, что все богатство находится в руках ленинабадцев. Потому что Москва четко обозначала, кто где будет работать: первым секретарем партии был ленинабадец, председателем Президиума Верховного совета — памирец, а премьер-министром — южный человек, из Куляба. Конечно, министры в основном были ленинабадские. Но опять же, все три человека, которых сняли с должности после февральских событий 1990 года, были с юга. Точку поставили, когда в отставку заставили уйти Махкамова. Тогда появилась возможность избрать нового председателя Верховного совета.

— Тогда же появился Давлатназар Худоназаров — альтернативный Набиеву кандидат от демократов и Партии исламского возрождения, известная фигура среди советской интеллигенции времен перестройки.

— Да. Он был председателем Общества кинематографистов Таджикистана, его избрали председателем Союза кинематографистов СССР, депутатом Верховного совета, а его отец был министром культуры, то есть это был очень известный человек из таджикской элиты. Худоназарова поддерживали демократические силы в России — в Душанбе даже приезжала делегация во главе с Анатолием Собчаком.

— Агитировали за него?

— Не то чтобы агитировали, но рекомендовали Верховному совету повлиять на Рахмона Набиева, чтобы он сложил свои полномочия председателя Верховного совета на период выборов.

— Удалось?

— Да, его уговорили. Хотя я тогда говорил Собчаку, что он сам как член Госсовета хорошо понимает, что незаконно заставлять человека уйти. Меня они уговаривали на время стать исполняющим обязанности председателя Верховного совета, пока Набиев будет в отставке, но я не хотел.

— А почему это было незаконно? Он же должен был уйти, чтобы не использовать свои административные возможности.

— В Конституции и в законах это прописано не было.

— И в результате вы все-таки стали временно исполняющим обязанности председателя Верховного совета?

— Да, до выборов. У меня не было другого выбора. У тогдашнего председателя Верховного совета первым замом работал Кадриддин Аслонов, который к этому моменту был смещен с должности. Другим заместителем был профессор Виктор Приписнов, который отказался быть исполняющим обязанности председателя, мотивируя это тем, что он не знает государственный язык. Но и в моем случае это продолжалось не более месяца.

— В ваших руках были какие-то реальные рычаги власти?

— Нет, они оставались у Набиева, но он не приходил на работу и не вмешивался. Хотя люди-то знали, что все равно он будет президентом.

— А выборы были честные? Победа Набиева ни у кого не вызывала сомнений?

— Демократическая партия, общественные организации, исламская партия были за Худоназарова. Но все равно Набиев стал президентом. Я думаю, что тут не было слишком большой фальсификации. Голосовали за Набиева, прежде всего как за коммуниста и потому что считали, что его обижают в Москве, что ЦК КПСС освободил его от должности первого секретаря несправедливо. И когда сравнивали кандидатов, то думали, что Рахмон Набиевич знает республику, работал на различных должностях, был председателем Совета министров, а Худоназаров — кинематографист и не разбирается в административных вопросах, хоть и пользуется уважением. Думаю, что победил опыт.

— На севере жило больше людей, чем на юге, поэтому тех, кто поддерживал Набиева, было больше, чем тех, кто представлял юг — Бадахшан, Гарм — и голосовал за Худоназарова?

— Конечно, основная масса населения в самой густонаселенной Ленинабадской области была за Набиева.

— Как отразился на ситуации в Таджикистане путч ГКЧП?

— Когда был путч, у руля еще был Махкамов. Власть была в замешательстве: они не знали, поддерживать ли путч, несколько раз обсуждали, высказывали разные мнения, но так до конца и не определились.

— И потом Махкамова обвинили в том, что он поддержал ГКЧП или, по крайней мере, не выступил против?

— Да. Не выступил — значит, был заодно. Но в основном в Таджикистане все были за ГКЧП. И руководители, и народ думали, что ГКЧП был нужен, потому что Горбачев разваливает Союз.

— То есть к Горбачеву отношение к тому моменту изменилось?

— Да. Потому что ну как же — руководитель такого ранга, а не может работать. Союзный договор не подписали, шестую статью убрали… Многие тогда обиделись на Горбачева за его, как нам казалось, бездействие.

— В постсоветские годы вышла книга историка Рахима Масова «История топорного разделения». Он писал, что именно большевики ответственны за то, что в 1920-е годы часть исторических таджикских культурных центров — Самарканд и Бухара — отошли к Узбекистану. Когда это стало предметом общественного внимания, люди стали критически высказываться в адрес тогдашнего коммунистического руководства?

— Я не думаю, что эта книга повлияла на отношение людей к коммунистическому руководству. Коммунистическая партия сделала очень много полезного для народа. Действительно, для многих, кто не знал историю, это было новостью, но в основной массе население это знало. Антикоммунистические мнения высказывали в основном националисты, а большая часть народа ценила то, что мы приобрели, когда вошли в состав Советского Союза.

— Горбачевское руководство приглашало таджикских представителей в Москву для обсуждения нового Союзного договора?

— Мы участвовали в обсуждении. Избрали для этого группу из трех человек, которую возглавил я как заместитель председателя Верховного совета Таджикистана. Почти два месяца мы обсуждали этот вопрос здесь, на совминовской даче в Морозовке. Были дебаты. Сюда же приезжали из Верховного Совета СССР. Я помню, как пленарные заседания поочередно вели руководители групп из разных республик. И когда председателем пленарного заседания был я, захотел выступить Рафик Нишанов, тогда председатель Совета национальностей Верховного совета СССР. Его не хотели слушать, освистали (Нишанов представлял позицию союзного руководства, точнее, Горбачева, против которой выступали представители других республик. — А.Д.). Я с трудом призвал всех к порядку. Но мы обсуждали каждую статью, каждую деталь и в итоге составили очень хороший Союзный договор.

— Это было обсуждение того нового Союзного договора, подписание которого было сорвано путчем ГКЧП?

— Да. Подписание было сорвано, но почему Горбачев тянул с ним до 20 августа, если в июле договор был уже готов? Если бы он его подписал, до ГКЧП и такого развала не дошло бы.

— Если бы не случилось развала СССР, была бы гражданская война в Таджикистане?

— Нет. Совершенно точно нет.

— На момент развала вы уже не были председателем Верховного совета Таджикистана?

— Так получилось, что, когда меня избирали председателем Горно-Бадахшанской автономной области (1990 год. — Прим. ред.), одновременно я стал заместителем председателя Верховного совета. Но тогда у руля была КПСС, и Верховному совету придавалось мало значения. Когда шестую статью убрали, эта должность стала второй по значению после президентской. После череды провластных и оппозиционных митингов на центральных площадях в Душанбе летом 1992-го вынужден был уйти в отставку председатель Верховного совета Сафарали Кенджаев (основатель прокоммунистического Народного фронта Таджикистана, приведшего к власти Эмомали Рахмонова. — А.Д.), и на его месте оказался я. А в августе так называемая «молодежь Душанбе» (группа воинствующих молодых людей, выступавших от имени оппозиции, организованная противниками президента Набиева, чтобы его шантажировать и оказывать на него давление. — А.Д.) внезапно в аэропорту взяла в заложники Набиева и потребовала его ухода с поста президента. Под сильнейшим давлением он подписал заявление, хотя я просил, чтобы он этого не делал. Он меня спрашивал: «Если я подпишу, война закончится?» Я ему говорил: «Нет, если подпишете, война начнется». Вот как мы с ним тогда разговаривали. Но у него не было другого выхода. В результате я как председатель Верховного совета вынужденно исполнял обязанности главы государства.

— То есть на это место вас вытолкнула народная стихия?

— Сколько я в те времена работал, и никогда у меня в руках не было повестки дня сессии Верховного совета… Всегда экспромтом — то толпа заставляет провести сессию, то еще кто. Все стихийно, понимаете? Поэтому когда говорят: «Ты был у власти», — я отвечаю, что я был у власти, но самой власти не было.

— Когда вы ушли из власти насовсем?

— На сессии Верховного совета в ноябре 1992 года в Ленинабаде. Мне надо было собрать сессию, чтобы дать правовую оценку отставке Набиева. Но у нас не получилось провести заседание в Душанбе, потому что многие депутаты из числа сторонников президента Набиева боялись. Их уже несколько раз брали в заложники. Мы даже предлагали, чтобы 201-я российская дивизия взяла под охрану Верховный совет. А большинство министров из Ленинабадской области не появлялись на работе, потому что боялись оставаться в Душанбе. Акаев предлагал нам провести сессию в Бишкеке, Каримов — в Ташкенте. В Ташкенте было никак невозможно, а Акаева в Таджикистане уважали (на саммите СНГ, проходившем в Бишкеке летом 1992 года, Киргизия получила миротворческий мандат на урегулирование обстановки в Таджикистане, и, хотя меры не были удачными, таджики тогда киргизам доверяли. — А.Д.). В итоге мы решили, что можем провести ее в Ленинабадской области.

— Потому что проводить сессию Верховного совета Таджикистана в соседней стране было бы унизительно?

— Да, мы так считали. Но Аскара Акаева мы потом поблагодарили за его предложение. В тот период он очень многим нам помог, всегда был доброжелательным. Мы созванивались и советовались с ним, и помощь была безо всяких условий.

— А с Каримовом отношения были хуже?

— У Каримова очень жесткий и властный характер. Сначала я с ним тоже советовался. Один раз он мне позвонил и сказал, что в Куляб надо будет отправить муку на узбекских вертолетах из Узбекистана, а через несколько дней я узнал, что на них отправили оружие. Когда в октябре Кенджаев ворвался с армией в Душанбе, я и Ельцину позвонил, и Акаеву, и Назарбаеву. Написали бумагу в Организацию Объединенных Наций. Каримову я не звонил. Позвонил, только когда выяснилось, что люди Кенджаева на переговоры не идут. Просил подсказать, чего тот хочет, потому что идет война и людей убивают. Просил человеческим языком. А Каримов сказал: «Я не знаю никакого Кенджаева, это твоя страна». На следующий день, когда взяли в заложники и показали по телевизору нескольких сторонников Кенджаева с паспортами граждан Узбекистана, я ему позвонил второй раз. Сказал, что, если он не скажет Кенджаеву, чтобы тот сел за стол переговоров, я сообщу, что Узбекистан напал на нас, и объявлю мобилизацию населения. «Это ваши узбеки, не наши», — отвечал мне Каримов. Но минут через пять Кенджаев позвонил мне и сказал, что готов встретиться. Тогда мы провели встречу в 201-й дивизии (201-я мотострелковая дивизия существовала в СССР с 1943 года; участвовала в войне в Афганистане; в конце 1980-х — начале 1990-х квартировалась в Душанбе, Кулябе и Курган-Тюбе; во время гражданской войны в Таджикистане перешла в юрисдикцию ВС России. — Прим. ред.).

— При посредничестве российских военных?

— Тогда первым заместителем командующего Сухопутными войсками России был генерал-лейтенант Эдуард Воробьев. Он выступил в роли посредника.

— Среди тех, кого Кенджаев привел воевать, в основном были узбекские военные?

— Не военные, а простые узбеки и таджики. И мы, центральные власти, не могли противостоять им.

— Почему?

— Потому что, когда я еле-еле добрался на попутной машине с правительственной дачи до Министерства внутренних дел и стал вызывать министра МВД и председателя КНБ (Комитет национальной безопасности. — Прим. ред.), то выяснилось, что если мы сейчас скажем, чтобы их подчиненные взяли оружие и защищались, то они перебьют друг друга. Министерства оказались разделены по местническому признаку.

— Министерство обороны тоже?

— Министерства обороны тогда не было — только МВД и КНБ. И там уже такое местничество: одна группа — в этой группировке, другая — в другой (в министерствах тогда были представлены три основные группировки: кулябцы в МВД — сторонники Народного фронта; представители регионов республиканского подчинения — сторонники оппозиции; ленинабадцы — противники первых двух группировок. — А.Д.). Поэтому в первый день, когда силы Кенджаева захватили Верховный совет и аппарат президента, с ними никто и не воевал. Силы оппозиции, которые были в городе, эта самая «молодежь Душанбе», воевали с кем-то в другом районе. На следующий день они пришли защищать город и выбили Кенджаева. Мы с Воробьевым тогда выдвигали ему разные предложения. Но он сказал, что хочет быть председателем Верховного совета. Я говорю: «Хорошо, но для этого надо провести сессию». А он: «Давайте я соберу эту сессию». Я говорю: «Освобождай Верховный совет или аппарат президента, чтобы мы привели депутатов туда». Он: «Нет». «Тогда не получится, — говорю. — Освобождай, и мы охрану здания передадим 201-й дивизии. А 201-я дивизия пусть обеспечивает безопасность депутатов». Он и на это не согласился. В общем, во избежание кровопролития, я попросил комдива [Мухридина] Ашурова, чтобы люди Кенджаева сдали оружие 201-й дивизии, сели в машины и чтобы их в сопровождении танков и БТР отвезли в сторону Гиссарского района.

— То есть туда, откуда они в основном и пришли?

— Да.

— Все это было за несколько недель до 16-й сессии, где председателем Верховного совета избрали Рахмонова, которого выдвинули по согласованию с Каримовым и, наверное, с Москвой. Вы на тот момент его знали?

— Да, мы были коллегами: он был инструктором райкома партии в одном районе, я — в другом. Два месяца вместе учились на курсах ЦК Компартии Таджикистана. Потом, когда я был зампредседателя Верховного совета, он был депутатом, и мы с ним встречались, общались.

— А какие у вас отношения были с Москвой? Как российские руководители участвовали в ситуации в Таджикистане?

— Я всегда знал, что урегулировать ситуацию без помощи России нам не удастся. Все время советовался с послом Российской Федерации в Таджикистане Мирославом Сенкевичем. По моему предложению он поселился на государственной даче рядом со мной и многие вопросы я согласовывал с ним. Но, к сожалению, мои предложения не доходили до Кремля. Об этом я узнал во время рабочей поездки в Москву в 1992 году. По имеющейся договоренности я привез с собой представителей наших диаспор и партий. Мы встречались с Юрием Скоковым (секретарь Совета безопасности России в 1992–1993 годах. — А.Д.), он был очень доброжелателен. Встречались с Егором Тимуровичем Гайдаром, с Ельциным. И в присутствии Ельцина мы подписали договор о передаче 201-й дивизии в подчинение Таджикистана. Когда мы обговаривали это, Борис Николаевич сказал, что для того, чтобы он мог с уверенностью передать нам эту дивизию, мы должны создать какую-то управляющую структуру с представителями России. Мы обсудили вопрос о создании Государственного совета при Верховном совете Таджикистана. Председателем Государственного совета Таджикистана при Верховном совете стал я, а Ашуров — заместителем. Пока я был в Москве, я подобрал кандидатуры членов Госсовета, по телефону согласовал их с Президиумом Верховного совета, и мы вроде как создали новый орган. После чего мы с Егором Тимуровичем подписали договор о передаче дивизии.

— В совместное ведение или только под командование Таджикистана?

— Под командование Таджикистана. Тогда Ельцин сказал, что надо будет согласовать решение с руководителями среднеазиатских государств. Я ему ответил, что не получится. Он удивился — почему? Я говорю: «Потому что Акаев возражать не будет, а Каримов будет против, и никакого соглашения у нас не будет». Ну а что мне еще было делать? Надо было поставить их в известность. В свойственной ему манере Ельцин сказал: «Ладно, Назарбаеву позвоню. Тогда будет хотя бы два против одного». И мы с Андреем Козыревым поехали в Алматы. Там все собрались. Как я и думал, Каримов начал всех убеждать, что дивизию возьмут исламисты и будут использовать против народа.

— Это была специальная встреча по вопросу дивизии?

— Да. Когда развалился СССР, за Узбекистаном остался Туркестанский военный округ со всей военной техникой. Они взяли всю технику и вооружение, которые когда-то принадлежали СССР, из Афганистана, и никому это не отдавали. Я говорил, что мы тоже были в составе СССР и теперь требуем свою долю — мы тоже имеем право что-то взять. Акаев поддержал меня, Назарбаев сказал, мол, зачем спорить, все взяли то, что им было положено, пусть этот вопрос решат между собой Россия и Таджикистан. После этой встречи мы полетели с Козыревым на его самолете в Душанбе, где должны были обнародовать принятые решения. По приезду в Душанбе Козырев сказал, что уже вечер и ему надо отдохнуть — завтра, мол, посмотрим. Я позвонил Егору Тимуровичу и сообщил, что Козырев что-то мудрит. А на следующий день он сбежал. Как мне потом сказали, он улетел в Куляб и вернулся в Москву. Так мы и не обнародовали эту бумагу — и про Госсовет, и про другие договоренности. Мне до сих пор неизвестно почему.

— И решение о передаче 201-й дивизии не состоялось?

— Не состоялось.

— То есть вы не знаете о роли Гайдара в этой истории и не знаете, в конце концов, как решил Ельцин? Я так понимаю, что на Ельцина в последний момент оказали давление?

— Когда я сказал Егору Тимуровичу: «Мы же все подписали, как же так?» — он ответил: «Я пойду к Борису Николаевичу и решу этот вопрос». Потом он сказал, что идет сильное давление на Ельцина со стороны руководителей центральноазиатских государств и российских военных. Так мы и не получили дивизию.

— Скажите, вы о чем-то жалеете? Есть что-то, чего вы не сделали, будучи у власти, хотя хотели бы?

— Я очень сожалею о том, что мне не удалось предотвратить гражданскую войну в Таджикистане. Хотя, когда я был у власти, масштабной войны еще не было, но мне не удалось нормализовать ситуацию. Наверное, все, что было в моих силах, я сделал. Но не получилось. Когда пролилась кровь, когда все было предопределено, когда в дела Таджикистана вмешались другие государства и у власти ничего не было в ответ, уговорами эти вопросы было уже не решить. Обо всем этом я сожалею.

Акбаршо Искандарович Искандаров

Родился в 1951 году в кишлаке Кеврон (Таджикистан). С 1987 по 1990 год — 1-й секретарь Ванчского райкома Компартии Таджикистана. В октябре-декабре 1991 года и сентябре-ноябре 1992 года исполнял обязанности президента Таджикистана. В августе-ноябре 1992 года — председатель Верховного совета Таджикистана. В 1990–1992 и 1992–1993 годах — председатель Горно-Бадахшанского областного совета.

Интервью состоялось в августе 2017 года

Права на книгу Аркадия Дубнова «Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик» принадлежат фонду наследия Егора Гайдара с сохранением копирайта.


Публикации по теме:

Витаутас Ландсбергис, экс-председатель Верховного совета Литвы: «Все за перестройку, но Горбачев — за маленькую, а мы — за большую»
В интервью Аркадию Дубнову Витаустас Ландсбергис вспоминает о событиях, сделавших Литву самостоятельным государством
Акежан Кажегельдин, экс-премьер-министр Казахстана: «Мы знали и помнили, что русские платили нам дань»
Как повлияли события 1991 года на развитие Казахстана и были ли альтернативы
Леонид Кравчук, первый президент Украины: «Это была форма разрушения Советского Союза мирным путем»
Беседа Аркадия Дубнова с первым президентом независимой Украины о днях Беловежского соглашения

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог