Ивар Годманис, экс-премьер-министр Латвии: «Мы приняли решение ввести свою валюту в течение одного дня»

18.05.2021

Перестройка в СССР, начавшаяся в 1985 году, дала начало фундаментальным реформам, приведшим в конечном счёте к разделению Советского Союза на 15 независимых государств. Одним из первых движений, провозгласивших своей целью выход из состава СССР, стал Народный фронт Латвии. Заместитель его председателя Ивар Годманис в 1990 году стал первым премьер-министром новой страны, которая в итоге выбрала европейский путь развития

Ивар Годманис согласился на встречу со мной при одном условии: говорить будем только об экономике. Я согласился, и мы стали подбирать время. 65-летний экс-премьер оказался человеком занятым, чрезвычайно мобильным и спортивным — он постоянно отлучался из Риги либо по делам, либо чтобы поиграть в теннис или гольф. В конце концов мы нашли окно в его графике, и только после этого я начал планировать поездку по всем столицам Балтии. Договориться с бывшими лидерами Литвы и Эстонии, Витаутасом Ландсбергисом и Арнольдом Рюйтелем, было легче.

Годманис — доктор физико-математических наук и, вероятно, поэтому склонен к аналитике. Причем, как оказалось, не только в экономической сфере: мы обсудили принципиальные историко-политические отличия Латвии от соседей по региону, а еще мой собеседник последовательно объяснил, откуда взялись латышские стрелки, почему среди первых чекистов было много латышей и отчего именно Латвия производила лучшие радиоприемники того времени — «Спидолы» и «ВЭФ» — и легендарные «рафики» (микроавтобусы «РАФ»). Кроме того, мы обсудили, почему социал-демократическая партия Латвии до революции была больше российской РСДРП, а Рига до сих пор преимущественно русскоязычный город. Политик западного толка, озабоченный политкорректностью, вряд стал бы публично говорить на эти скользкие темы, но прагматически мыслящий человек бизнеса, каким определенно можно считать Годманиса, легко себе это позволил.

Ценно и то, что мой собеседник не приукрашивал проблемы отношений латышей и русских. Он называл вещи своими именами и как технократ предлагал пути их преодоления. Четверть века назад он все из тех же прагматических соображений избегал обострения отношений с Москвой и старался использовать любые возможности, включая личные знакомства и неформальные связи, чтобы добиться повышения закупочных цен на зерно или права Риги самостоятельно назначать силовых министров.

Ивар Годманис оказался единственным собеседником в рамках данного проекта, чья политическая карьера продолжалась и много лет спустя после распада СССР. Это объяснялось не только его относительной молодостью — когда Союза не стало, ему было всего 40 лет, — но и его востребованностью в постсоветской Латвии в качестве эффективного технократа.

— В конце 1980-х вы стояли у истоков создания НФЛ, который привел республику к независимости. Что стало непосредственной причиной для возникновения организации? Ведь на первых порах вы выступали лишь против строительства Даугавпилсской ГЭС, которое вредило экологии (ГЭС строили с 1979 по 1987 годы, но прекратили после общественной и научной дискуссии о последствиях вмешательства в экосистему Даугавы, она же Западная Двина. — Прим. ред.).

— Я бы назвал несколько причин. Гласность, ставшая возможной с приходом Горбачева, частичная демократизация государственной системы — все это вначале было связано не с независимостью, а со стремлением к большей экономической и политической самостоятельности (и с попытками донести эти идеи до общества). Раньше это было в принципе невозможно. Конечно, существовали диссиденты, но в Латвии, как и в Эстонии и Литве, они были немногочисленны. У нас была своя Хельсинкская группа, как и в России тогда (Московская Хельсинкская группа — правозащитная организация, следившая за выполнением в СССР разделов Хельсинкского заключительного акта ОБСЕ от 1 августа 1975 года, касавшихся прав и свобод человека. — Прим. ред.). И, если бы не гласность, наверное, не было бы «Рахваринне» (от эст. Eestimaa Rahvarinne — Народный фронт. — Прим. ред.) в Эстонии, «Саюдиса» в Литве, Народного фронта в Латвии. Второй фактор — исторический: в отличие от остальных республик в составе СССР, балтийские имели опыт независимой государственности. Конечно, и у Украины в 1918 году он тоже был, но наш случай более продолжительный — с 1918 до 1940 года. При этом у балтийских республик были активные диаспоры за рубежом — латвийская эмиграция, к примеру, была хорошо организована. Для нас была важна диаспора в Америке, для Эстонии — в Скандинавии. Мы боролись здесь, наши земляки — там.

Третья причина: на положение вещей сильно повлияла катастрофа в Чернобыле в 1986 году. Она стала свидетельством того, что советская система уже не та. Когда я работал в Институте физики твердого тела, у нас был народнохозяйственный семинар, где мы обсуждали и экономические темы на основе статистических данных Латвийской ССР и всего Союза. Мы тогда обнаружили, что ухудшение параметров советской экономики началось где-то в 1972–1974 годах — речь шла и об уровне народного потребления, и о валовом продукте в гражданском производстве. Как следствие, в Латвии где-то с начала 1970-х годов полностью пропали мясные продукты питания. Мы ездили в Литву за колбасой, представляете? Все мясные магазины словно вымерли. И это произошло вскоре после того, когда бывший первый секретарь ЦК Латвийской ССР [Арвид] Пельше после XXIII Съезда (прошел в 1966 году. — Прим. ред.) уехал в Москву и стал членом Политбюро и руководителем комитета партийного контроля.

— По-вашему, это связано с исчезновением продуктов?

— Является ли это простым совпадением — надо изучать, и до сих пор никто этого не делал. Впрочем, тут надо понимать, что все балтийские республики функционировали как перерабатывающие цеха продовольствия, которое уходило в основном в Москву и Ленинград. До начала 1970-х годов, видимо, здесь что-то оставалось, а потом, возможно, было принято какое-то решение, и мясные продукты в Латвии практически исчезли. А вот в Литве почему-то такого не случилось. Это всегда списывали на то, что в Литве первым секретарем был [Антанас] Снечкус и была другая Компартия, которая лучше могла постоять за местные интересы, чем наша. У них и дороги были лучше, и, по-видимому, отношение к ним со стороны центра было иным.

— Что значит «другая Компартия»?

— Литовские коммунисты, начиная от Снечкуса и заканчивая [Альгирдасом Миколасом] Бразаускасом, который был первым секретарем ЦК Компартии Литвы при Михаиле Горбачеве и потом стал президентом Литвы, в меньшей степени зависели от Москвы. Фундаменталисты в Компартии Литвы были менее влиятельны, чем в Латвии. Так сложилось исторически, и это сильно влияло на развитие республик.

В результате Второй мировой войны из нашей страны безвозвратно уехали около 358 тысяч людей, это было 18 % от общего населения Латвии. Взамен к нам приехали порядка 350 тысяч из России и других республик СССР. Плюс к тому именно в Латвии находился штаб Прибалтийского военного округа СССР, в котором находились порядка 170 тысяч военнослужащих Советской армии. В результате количество латышей снизилось с довоенных 75% от общего населения Латвии до 52% в 1990 году. В Риге латыши вообще стали меньшинством (снижение с 63% перед войной до 36% в 1990 году). Русскоязычных в Латвии вплоть до 1990 года становилось все больше, сказывалась политика русификации населения. В Риге русскоговорящих до сих пор больше, чем носителей латышского.

— То есть Рига — русский город?

— Ну нет, так нельзя говорить. Рига — столица Латвии.

— Но русскоязычный?

— В Риге сейчас примерно 44% латышей и 56% жителей других национальностей (37% — русских). Если считать, что все эти 56% считают себя русскоговорящими, тогда ваш вопрос закономерный. И это объективная причина, почему проблема латышского языка, поднятая еще в начале 1990-х, актуальна по сей день. С похожей проблемой у себя в странах пытаются справиться эстонцы и литовцы.

— Латвия и Балтия в целом были витриной советского режима.

— Латвия была намного больше инкорпорирована в хозяйство СССР, чем Эстония и Литва. Намного! Поэтому, когда мы ушли из Союза, мы потеряли 45% валового продукта на человека. Эстонцы потеряли 25% и восстановились уже в 1997 году, а мы — только в 2001-м. А в 1995 году у нас случился обширный банковский кризис, который дополнительно отодвинул наше развитие. Количество предприятий союзного подчинения в Латвии было несравнимо больше, чем у наших соседей. У нас работали флагманы экономики, начиная от завода микроавтобусов РАФ и заканчивая электроникой — это электротехнический завод ВЭФ, это «Радиотехника», это завод «Коммутатор» (который в основном работал на военную промышленность) и так далее. И надо понимать, что в Латвии все это оказалось не случайно: в 1912 году Рига была третьим городом царской России по количеству промышленных рабочих.

— То есть пролетарским центром?

— Да. Потому что крепостное право у нас формально отменили раньше, чем в России. В Курляндии — в 1817 году, в Лифляндской губернии — в 1819-м, а в остальной России — только в 1861-м. И социал-демократическая партия Латвии в начале была больше, чем российская. Оттуда вышли все латышские члены большевистского Политбюро, и в первых руководящих структурах советской власти было много латышей.

— И латышские стрелки, и ВЧК.

— Именно. К 1913 году, который был лучшим по экономике довоенным годом царской России, в Риге построили шесть самых больших заводов Европы по разным направлениям — в том числе вагоностроительный, по производству резины и стройматериалов. Конечно, после начала Первой мировой все изменилось; был царский приказ об эвакуации. Уехали инженеры — в основном они были немцами и русскими. Эвакуировали больше 80% оборудования заводов. В итоге в 1920 году уже в независимой Латвии объем промышленности упал по сравнению с 1913-м в пять раз. В 1939 году, который был экономически наилучшим для правительства [Карлиса] Улманиса (управлял Латвией в 1918–1940 годах. — Прим. ред.), объем промышленности у нас все еще составлял только 68% от уровня 1913 года. Во время войны с Гитлером Рига не была разрушена, в отличие, например, от Таллинна, Киева, Москвы, Ленинграда, Минска. У нас сохранилась промышленная инфраструктура, поэтому когда Советский Союз по репарациям получил промышленное оборудование из Германии, то обнаружилось, что подходящее место для его размещения и установки есть именно в Риге. Но населения, которое могло бы работать на этих заводах, у нас явно не хватало, так что рабочих стали ввозить из остального Союза.

Промышленность Латвийской ССР была в конце технологической цепи производства: у нас осуществлялись обработка и сборка продукции, так как у Латвии не было достаточно энергетических и сырьевых ресурсов для первых стадий. В Латвии вплоть до 1990 года существовали 89 больших всесоюзных и межреспубликанских предприятий и только 12 местных. Поэтому, когда рухнул Союз и порвались все кооперационные связи как с поставщиками сырья, так и с покупателями продукции из СССР, промышленность Латвийской ССР практически перестала существовать. Вот почему конфронтация между сторонниками и противниками государственной независимости Латвии внутри страны была намного серьезней, чем в Литве и Эстонии, — у нас даже Компартия была разделена на две части. И первое время в стране существовало как бы двоевластие. Часть Компартии Латвийской ССР под руководством [Альфреда] Рубикса (в 1990–1991 годах — член Политбюро ЦК КПСС и первый секретарь ЦК КПЛ. — Прим. ред.), отдельные местные советы в Даугавпилсе, часть прокуратуры, КГБ Латвийской ССР, ОМОН, который представлял значительную силу, и, конечно, руководство Прибалтийского военного округа полностью отказались признать выбранный в мае 1990 года Верховный совет Латвии, который принял 4 мая Декларацию о независимости. С другой стороны было правительство под моим руководством.

— Противостояние имело место в 1990-м?

— Конфронтация в разных формах проявлялась вплоть до провала путча ГКЧП. Пиком был январь 1991 года, когда в защиту Верховного совета и правительства народ воздвиг баррикады и когда в результате вооруженного нападения ОМОН на МВД Латвии были убиты наши люди — полицейские и журналисты. Фактически Латвия стала полностью независимой после ухода Советской армии (завершился 31 августа 1994 года. — Прим. ред.).

— Вы как-то взаимодействовали с Литвой и Эстонией в процессе обретения независимости?

— Очень тесно — как на уровне народных движений, так и на уровне демократически избранных парламентов и правительств. Мы, например, вместе участвовали в «Балтийском пути», когда сотни тысяч людей выстроились в цепь на пути Таллинн — Рига — Вильнюс. Но вообще могу сказать, что у тех же эстонцев другой характер. Если латыши всегда были ориентированы на социал-демократию и очень требовательны к государственным структурам, то эстонцы ни на кого не надеются, много берут на себя и много делают сами. Когда они принимают решение, это окончательно. А мы много говорим, мучаемся. Поэтому у них и реформы прошли намного быстрее.

— То есть это разница в социальной психологии?

— Нет, у нас просто немного разные ситуации. Например, в Литве однородный национальный состав, поэтому они легко смогли предоставить гражданство сразу всем жителям уже в 1990 году. А мы с эстонцами — нет.

— И отношение Народного фронта Латвии к проекту горбачевского Союзного договора было более лояльным, чем у Литвы и Эстонии.

— Да. Изначально в первой программе Народного фронта Латвии так и было записано: мы хотим добиться Союзного договора с предоставлением экономических и политических свобод. Потом была идея создания конфедерации. И только 31 мая 1989 года, когда мы вдвоем с Юрисом Розенвалдсом — он был председателем политического комитета НФЛ, а я его заместителем — написали проект обращения Народного фронта к своим группам, который был принят на правлении и потом в Думе НФЛ. Там говорилось, что НФЛ переходит на новую стадию политической борьбы и отныне мы будем добиваться абсолютной независимости Латвии.

И не стоит забывать, что сам НФЛ зарождался с экологических требований широкой общественности, с требований защиты латышского языка, с выступлений против иммиграции. К примеру, Клуб защиты окружающей среды, одна из организаций, входивших в Народный фронт, выступала против строительства метро в Риге. Кто его знает, как бы было с этим метро. Но в ситуации Советского Союза конца 1980-х — экономической, финансовой, инфляционной и так далее — самым страшным было бы разрыть город и в итоге вообще ничего не построить. К тому же старая Рига — это действительно очень старый город, где здания и церкви держатся на деревянных сваях, по сути находящихся в воде. Начнете копать, выкачивать грунтовую воду — и все эти дома могут остаться без оснований. В конце концов, даже без метро сегодня у нас нет особых пробок. Правда, в значительной мере это оттого, что после 1990 года (особенно в нулевые) из Латвии уехало около 24% населения — в основном на работу в более богатые страны Европейского союза.

— В Латвии Народный фронт объединял в основном латышей…

— Русские тоже были, и мы очень хотели увеличить их количество. Но проблема в том, что против НФЛ быстро выступила организация-антипод — Интерфронт. Русские люди, особенно те, которые приехали в Латвию после войны из других республик, считали, что здесь всегда должен быть Советский Союз, поэтому Интерфронт сразу оттянул к себе значительное количество русского населения. Не потому, что эти люди хотели продолжения власти Компартии или надеялись сохранить фиксированные цены и государственную экономику — просто они не представляли свою жизнь вне СССР.

— Насколько серьезным был конфликт между латышами и русскими? Друзья разрывали отношения, рушились семьи?

— Я не думаю, что мы дошли до этого на бытовом уровне. Тогда бы мы оказались как Молдавия или Средняя Азия, откуда почти все русские вынуждены были уехать. Мы — НФЛ, а позже Верховный совет и правительство — делали все, чтобы конфликтов не случалось. Конечно, это наше общее достижение — латышей, русских и всех остальных жителей Латвии. У нас и сейчас могут быть разные взгляды на политическую, экономическую или социальную ситуацию в стране, но нам удается находить демократические и рациональные решения для совместной жизни и работы. Спасает наше либеральное отношение к человеку и всем видам его деятельности. Политической проблемы с негражданами (жители Латвии, не имеющие гражданства с момента распада СССР; на 2018 год 65% неграждан — русские. — Прим. ред.) я еще коснусь, но свобода высказывания у нас есть, а цензуры нет. Вы можете говорить, писать, слушать что угодно. Вы можете свободно создавать свои политические организации, партии и участвовать в выборах, бороться за прохождение во власть. И это ценно.

Второй важный момент — свобода экономической деятельности в Латвии: если вы начинаете свой бизнес, вы не столкнетесь ни с административным, ни с любым другим видом рэкета. И третье: после вступления в Европейский союз у наших жителей появилось чувство другого, 500-миллионного масштаба общества. И у граждан, и у неграждан с 2007 года одинаковая свобода перемещения по всему ЕС.

— Вы хотите сказать, что ситуация с негражданами в Латвии сегодня потеряла свою остроту?

— Сейчас гражданство можно получить натурализовавшись. То есть если вы закончили здесь школу — неважно, русскую или латышскую, — вы становитесь гражданином. А для более старшего поколения есть специальный экзамен.

— И тем не менее значительное число людей остается негражданами.

— Когда в 2004 году мы вступили в Евросоюз, очень важно было натурализоваться, потому что тогда прав у граждан Евросоюза было больше, чем у неграждан (речь о возможности путешествовать, работать и учиться за рубежом). В 2007 году всех уравняли. При этом если вы гражданин, вам нужна виза для поездки в Россию, а если негражданин — нет. Поэтому, если рассуждать исключительно прагматически, то мотивация для натурализации становится более низкой: если я негражданин, то могу ездить и на запад, и на восток, а если гражданин, то в Россию или Белоруссию, где живут мои друзья и родственники, мне попасть будет сложнее. В результате натурализация упала с 20 тысяч в 2006 году до одной тысячи случаев в год в настоящее время.

— Давайте вернемся в 1990–1991 годы. Как складывались ваши отношения с Горбачевым, с союзным центром и с Ельциным?

— Меня выбрали председателем Совета министров [Латвии] в мае 1990 года как представителя большинства в парламенте от Народного фронта. Ситуация была тяжелейшая. Контактов с руководством СССР у меня не было вообще. Предыдущее правительство, которое целиком состояло из коммунистов, полностью ушло, не оставив ничего.

— Иными словами, вертикаль власти до этого исключительно соответствовала шестой статье Конституции СССР.

— Абсолютно. Я сам должен был написать политическую платформу нового правительства, чтобы объяснить в первую очередь вновь избранному парламенту Латвии, что мы вообще будем делать. И никто мне в этом не помогал. Конечно, у нас была программа Народного фронта с ее экономической частью, в которой главным пунктом была приватизация, перестройка от командно-административной экономики к рыночной со всеми вытекающими аспектами. Все это было прописано в программах и у нас, и у эстонцев, и у литовцев. Вопрос был лишь в том, как это осуществить. Что нам помогло тогда и что сейчас могло бы помочь в России? Мы иначе провели приватизацию земли. Мы просто вернули ее тем, у кого большевики ее забрали в 1949-м, проводя принудительную коллективизацию (или их потомкам).

— И вы получили поддержку внутри страны и в диаспоре?

— Да. Мы в течение значительного времени восстановили более чем 600 тысяч собственников земли. В моральном смысле это было очень важным шагом, да и юридически это было более обосновано, чем продажа земли за деньги. Помню, что главным тезисом моего первого программного выступления перед парламентом была «финляндизация». Я заявил, что мы будем пытаться поддерживать отношения с Россией на том же политическом и экономическом уровне, на котором их поддерживала Финляндия.

— Но это было всего лишь заявление. Вы же сами говорите, что латвийская экономика была неразрывно связана с общесоюзной.

— Да. Но здесь я скорее имел в виду модель выживания Латвии в условиях ее ухода из СССР. 4 мая 1990 года мы приняли Декларацию о независимости, но в ней был заложен переходный период — процесс в итоге закончился принятием парламентом Латвии окончательного Акта о независимости. Это случилось 21 августа, в последние часы путча ГКЧП, когда на Домской площади еще бушевали БМП с ОМОНом. То есть больше года наше правительство обеспечивало уровень выживания, мы перестраивались и одновременно должны были начать проводить реформы, которые прокладывали дорогу к рыночной экономике. Можно было сколько угодно кричать: «Мы независимы!», но выходишь на улицу — и ничего независимого нет. Все предприятия — союзные, деньги печатаются в Москве.

Я уже в начале июня 1990 года попросил помощи у Альберта Каулса, председателя колхоза «Адажи». Он очень известный человек в Латвии и был тогда советником Горбачева и депутатом Съезда народных депутатов СССР. В июне 1990 года был Съезд КПСС (тот самый, XXVIII, последний), и я приехал в Москву — правда, неофициально, потому что даже в Компартии никогда не состоял. Каулс обещал организовать мне встречу с Николаем Ивановичем Рыжковым (тогда — председатель Совета министров СССР. — Прим. ред.). И вот я прихожу во Дворец съездов, там еще все бурлит, а мы с Каулсом за кулисами подошли к Рыжкову. Я хотел с ним познакомиться, рассказать, что мы собираемся делать. Он, конечно, представить не мог, что мы сразу уйдем из Союза.

И я, конечно, ему об этих планах не рассказывал, потому что я и сам не представлял, как это реально сделать. То есть наша встреча была знакомством с новыми обстоятельствами, попыткой найти какое-то рациональное зерно, чтобы не потерять российско-латвийские экономические связи и чтобы все не рухнуло сразу.

Тогда ситуация в Союзе была тяжелейшая. Я помню, как академик [Леонид] Абалкин (ученый-экономист, академик РАН, в 1989–1991 годах — заместитель председателя Совета министров СССР. — Прим. ред.) конкурировал с Явлинским. Явлинский со своими «500 днями» выступил в парламенте, а Абалкин спросил: «Все, что вы сказали, хорошо, но как нам выжить в 1991-м?» А Рыжков так и сказал: «Нас просто [из правительства] выгонят, потому что на севере нечего кушать». Там вообще, говорит, одна репка стоит три–пять рублей. В этот момент вступили те, кто с юга СССР: «У нас овощей навалом, но как их переправить на север? Самолетами?» Ясно было, что в стране все идет вразнос. И, конечно, Рыжков надеялся найти с нами, новыми руководителями балтийских республик, хоть какой-то общий язык. Раньше-то он имел дело только с первыми секретарями ЦК республик, а тут появились мы — люди, у которых другой взгляд на экономику и политику.

— У вас с Москвой были отношения более лояльные, чем у Литвы?

— Да, потому что мы в отличие от литовцев двигались к выходу из Союза постепенно. Хотя было ясно, что в конце концов и мы уйдем. Но это мы в резкой форме не декларировали. Одна из причин разрушения Союза была в том, что Российская Федерация начала действовать по отношению к СССР как самостоятельный субъект. Например, закупочные цены на зерно — тогда его еще закупало правительство СССР — в Российской Федерации были примерно в 2,5 раза выше, чем в остальном Союзе. И сразу начались очень сильные трения: Ельцин — с Горбачевым, [Руслан] Хасбулатов (первый заместитель председателя Верховного совета РСФСР, а потом — председатель ВС до 1993 года. — Прим. ред.) — с Рыжковым. Я присутствовал на разных мероприятиях, где было видно: идет настоящая борьба за власть между руководителями СССР и Российской Федерации. Помню, как Назарбаев выступал категорически против свободы действий в вопросе закупки продовольствия — только 100%-ная госзакупка, никакой свободной продажи. Я тогда выступил и сказал: «Подождите, может быть, по-другому? Надо какой-то стимул оставить производителям, давайте 20% пустим в свободную продажу, а 80% — по госзакупке». Но нет! Мне кажется, что Рыжков тогда начинал понимать, что мои предложения по преодолению кризиса сильно отличаются от мнений тогдашних первых секретарей союзных республик.

— А с Горбачевым удавалось найти общий язык?

— Помню, у меня была большая проблема с назначением своего министра внутренних дел Латвии. Тогда ведь можно было назначить своего главу МВД, только если Союз дает добро. После выборов, на которых Народный фронт победил, я начал как премьер выдвигать кандидатуры министров. За каждого в парламенте надо было голосовать отдельно, претендентам задавали вопросы; поначалу все шло более-менее нормально, но когда речь зашла об МВД, представители Интерфронта в парламенте открыто заявили, что не только не поддержат моего кандидата, но и поднимут настоящий бунт среди милиционеров (значительное число которых составляли русскоговорящие). Тогда еще действующий министр, оставшийся с предыдущего правительства [Бруно] Штейнбрик, отказался уходить — он раньше в КГБ работал, серьезная личность. «Милиция подо мной, а то, что вы какое-то правительство сделали, меня мало волнует», — говорил он. Я тогда пришел к нему в кабинет, а там ОМОН с автоматами, и он говорит: «Я ничего не знаю, уходите».

Чтобы решить вопрос, я поехал в Москву. Сначала поговорил с [Вадимом] Бакатиным — он тогда возглавлял союзное МВД и был не против нашего кандидата. Но не он один это решал, поэтому следующей была встреча с Лукьяновым. Он сказал: «Знаем мы вас, латышских националистов, и никогда в жизни вам этого не позволим!» Тогда я обратился к Горбачеву — подошел к нему в перерыве съезда. У него тогда не было возможности говорить со мной долго на эту тему. В итоге две недели просидел мой новый министр в Москве, но мы все-таки достигли соглашения и вернулись в Ригу вместе с заместителем Бакатина. Только тогда Штейнбрик убрался. Это был очень существенный момент. Однако впереди у нас были еще январские баррикады в 1991-м, а потом путч ГКЧП.

— Были ли у вас еще встречи с Горбачевым?

— В парламенте в Москве мы встречались довольно много. Но 12 января 1991-го на заседании Совета Федерации у нас была личная встреча, третьим на которой был Анатолий Горбунов (председатель Верховного совета Латвийской ССР. — А.Д.). В Литве уже был оцеплен парламент, начались первые столкновения. Мы тогда после заседания зашли к Горбачеву, и я говорю: «Михаил Сергеевич, вы не должны допустить кровопролития». Он мне сказал, что все под контролем. Я приехал домой, сразу отправился на заседание Президиума Верховного совета Латвии и рассказал, что мы с Горбуновым пару часов назад говорили лично и он просил не волноваться. Но по лицам я видел, что мне не верят. А потом в три часа ночи было нападение (советские десантники атаковали вильнюсский телецентр; погибли 14 человек. — А.Д.).

— И больше вы с ним не виделись?

— Еще один раз встречались до путча ГКЧП. Он рассказывал, что глубоко изучил план Рузвельта по выходу США из экономической депрессии и что у него тоже есть такой план для СССР.

— Видимо, это была концепция нового Союзного договора?

— Да. Я ему сказал, что ничего не получится, потому что у нас другой генезис — мы не США. В США люди приехали по разным причинам со всех стран. Для них свобода была главным принципом, а мы начинали с царской «тюрьмы народов», как говорили раньше. У нас в разных частях СССР разное отношение к частной собственности, к демократии. И сейчас, спустя 26 лет, выясняется, что я был прав. И отношение это, по-видимому, разное до сих пор.

— Кроме того, сегодня не очень понятно, как могли, скажем, Туркмения и Эстония быть в одной стране.

— Могли, но, естественно, только принудительно… И я сказал Горбачеву, что не могу поддержать его план — не удастся нам все это скоординировать. Думаю, что до конца он мне, конечно, не верил, думал, что я представляю каких-то…

— Радикалов?

— Нет, он же понимал, что я не радикал, — все же я доктор наук и говорю не совсем уж несуразные вещи. Я просто объяснил, что у нас разные истории, что еще недавно у Латвии была независимость и теперь мы ее восстанавливаем. В других же республиках никогда не было государственности, и вообще непонятно, как Сталин в свое время проводил границы между республиками. Между прочим, с этим до сих пор проблемы.

— Итак, Латвия окончательно вернула независимость в 1991 году, после путча. Еще два года после этого вы были премьером.

— Да, до августа 1993 года. Было много проблем с реформированием экономики. Уже в декабре 1990 года мы начали отпускать цены, иначе не получилось бы выйти из сплошного дефицита повседневных товаров. До этого у населения были только талоны — почти на все. Пустые магазины. В связи с резким скачком цен нужно было решать вопрос компенсации. Мы отказались от индексации вкладов населения, как это происходило в России, посчитав, что это было бы губительным для бюджета страны и лишь увеличило бы инфляцию, и решили выплачивать фиксированные суммы пенсионерам и другим малообеспеченным слоям населения. Помню, что мы тогда подняли цену хлеба в 15 раз — с 22 копеек до 3–4 рублей. А цены на другие товары, например на бензин, полностью высвободили, поэтому они росли чуть ли не каждый час…

— Почему именно в 15 раз?

— Мы не смогли рассчитать точно, так как у нас не было данных о том, сколько денег на руках у населения, и рискнули. Ориентировались на то, какую компенсацию сможем выплатить малоимущим за удорожание хлеба. Когда подняли цены, увидели, что хлеб появился в магазинах и больше не пропадал.

С другой стороны, сразу отпустить цены на продовольствие, особенно на хлеб, полностью, как это сделал Гайдар, мы не решились, потому что это было бы слишком шоковым вариантом с непредсказуемыми последствиями. Я помню, как я однажды, кажется, осенью 1991 года рассказывал Ельцину — при разговоре присутствовали еще Гайдар и Бурбулис, — каким образом мы отпускали цены. Я сказал, что очень опасно пускать все на самотек и ждать, пока сойдутся спрос и предложение, потому что неизвестно, сколько времени это займет и на каком уровне все остановится. Если не предложить компенсационных механизмов, вы получите голодный бунт. Я математически обосновывал, что отпускать цены надо в две стадии: сперва фиксированно, а потом, если видим, что при фиксированной цене в магазине есть продукты, — окончательно, так как на второй стадии уже нет риска повторного большого скачка. Для классических экономистов вроде Егора Гайдара или Казимиры Прунскене, которая тогда была премьером Литвы, это выглядело любительщиной. Однако история показала, что я со своим подходом физика не ошибся.

— Советники из МВФ вам помогали?

— Я сам придумал, никто мне не подсказывал. Эти советники тогда нам вообще не годились — ни Валютный фонд, ни Всемирный банк. Что они могли сказать? У них не было опыта перехода из социализма в капитализм. Когда мы прошли очень болезненный первый этап с ценами, сразу начались демонстрации. Интерфронт собрал 20 тысяч человек, требуя отставки правительства. Я вышел к ним: «Дайте мне рассказать». Орут в ответ, мегафон мне не дают. Я говорю: «Ну, если вы захотите меня послушать, зайдите ко мне». И ушел. Отправили делегацию — про экономику ни слова, только угрозы: «Мы вас уберем силой, с армией». Но дальше этих угроз они не пошли. Население поняло, что такая реформа цен с фиксированной компенсацией хоть как-то оправдана.

Еще надо отметить, что в это время резких реформ мы пытались удержать связи с поставщиками и покупателями из регионов и городов России.

— Как вы это делали?

— Заключали бартерные договоры. Но, к сожалению, они работали очень короткое время. Тюмень, например, не готова была поставлять нам нефть за то, что мы возили продовольствие в Москву и Ленинград. Хотя мы договаривались с Анатолием Собчаком, говорили с Москвой, заключали договоры с мэром столицы Гавриилом Поповым. Но при рыночной экономике, которая начинала проявляться и в России, такие механизмы уже не могли работать долго.

После отпуска цен мы прошли самый шоковый этап — энергетический удар. Цены на топливо поднялись в 200 раз. У нас нет своего газа, поэтому пришлось, во-первых, взять большой кредит во Всемирном банке, чтобы заплатить «Газпрому». Во-вторых, мы приняли разные механизмы компенсации — например, талоны на отопление пенсионерам, по которым они могли бесплатно отапливать 20 квадратных метров жилья. Потом я позволил продавать топливо свободно — не было никакой монополии. В Риге люди торговали на улице, прямо с бензовозов.

То, что мы освободили цены, притягивало разных поставщиков. Сработал принцип капитализма: где выше цена, там больше предложение. Следующим шагом реформ была быстрая и резкая приватизация сферы торговли, несмотря на протесты государственных и муниципальных предприятий. Как я уже говорил, одновременно мы начали проводить земельную реформу: возвращали прежним владельцам землю, недвижимость, дома. Параллельно колхозы и совхозы переводили в паевые общества — это была переходная стадия приватизации. Промышленные предприятия приватизировали через долгосрочный найм с последующей выплатой, передавали государственную собственность трудовым коллективам.

Однако, несмотря на мои личные протесты в парламенте, нам, так же и как в России, не удалось избежать приватизационных ваучеров, или сертификатов, как их называли в Латвии. Это ускорило процесс приватизации квартир и дачных участков, но серьезно затормозило процесс реальных капитальных инвестиций в промышленные предприятия, приватизированные вначале за сертификаты.

Было очень тяжело. Помню, в феврале 1992 года вдруг полностью пропали поставки дизельного топлива из России. Мне принесли отчет: через 30 дней все в Латвии встанет, автобусы не будут ходить, больницы, школы и квартиры перестанут отапливаться. Я спрашиваю: «Почему? У нас же есть договор с Россией». Внятного ответа от своих министров я не получил. При этом на экспорт топливо продавали — транзит через нашу страну шел. Я не понимал: неужели опять начинается какое-то политическое давление? Ведь путч ГКЧП уже позади… Говорю своим: «Еду в Москву узнавать у Гайдара, в чем дело. Но пока все, что нам недопоставляют по договору…»

— Будем брать из транзита? Знакомая история.

— Да, сливаем из транзита порядка 4–6% , что соответствует объемам по договору. При этом у нас нашлись умники, которых я потом лично уволил: директор одного припортового завода и руководитель с железной дороги. В среднем они сливали 4%, но с друзей не брали ничего, а с не-друзей брали больше. Я приехал в Москву. «Егор Тимурович, что такое?» Он говорит: «Как так?! Не может быть!» Вызвал министра по энергетике. Тот приходит: «Ну, у нас там сложности…» Выяснилось, что нефтеперерабатывающие заводы хотели заработать очень много и сразу на Западе, поэтому гнали на экспорт в том числе и то, что причиталось нам. Тогда в России каждый действовал как мог. Но после нашей встречи все восстановилось.

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— А еще Гайдар мне тогда объяснил, почему берет экспортную пошлину (я до тех пор слышал только про импортную): «Если мы не будем брать экспортную пошлину с нефтепродуктов, газа, откуда тогда в России вообще будут деньги?»

— Ваша экономическая политика как-то отличалась от той, что была в Эстонии и Литве?

— Не фундаментально. Мы, например, по-другому вводили деньги. Эстонцы сразу ввели кроны. Мы же, как и литовцы, сначала ввели промежуточную валюту — латвийский рубль; на нем мы выдержали 951% инфляции в 1992 году (в Эстонии было 1052%). Но мы быстрее ее сбили, и в начале 1993 года она была уже всего 25%. И когда весной 1993 года мы ввели национальную валюту — лат, инфляция установилась на уровне примерно 10% с небольшим.

Надо сказать, что иногда нам просто везло. Мы бы все равно ввели свои деньги, но процесс ускорил следующий случай. Как-то приходит ко мне офицер КГБ и вручает конверт. Открываю, а там решение министра [финансов СССР] Валентина Павлова об изъятии больших денежных банкнот из оборота. Все ясно. Значит, никому ничего не сообщают и проводят конфискационную денежную реформу. Я собираю правительство: «У вас 40 минут, чтобы решить свои проблемы». И мы в течение дня приняли решение, что выходим на свои деньги. В течение дня!

— Не кусали локти, уйдя из Союза?

— Некогда нам было. Мы должны были думать, как выживать и одновременно проводить реформы. А еще преодолевать сопротивление.

— Кто сопротивлялся?

— Компартия наша. Хотели заводы силком затащить во всероссийские холдинги. Мы действовали симметрично России, заявившей при разделе: мол, все, что в Российской Федерации, — российское. Ну, если они так, то и мы сказали: все, что у нас в Латвии, — латышское. Чтобы заводы хоть как-то выжили, мы разрешили им продавать свою продукцию по любой цене, в том числе и за границей. Мы завлекали их либеральными методами: никакого административного давления, в отличие от того, что предлагали коммунисты и Интерфронт. У меня тогда была практика лично встречаться с руководителями промышленных предприятий, колхозов и местных советов — это более 400 человек раз в месяц. На этих встречах говорили обе стороны, выражали претензии, вносили предложения. Мне удалось создать доверительные отношения, и в решающий момент, во время путча ГКЧП, практически все руководители встали на нашу сторону.

— И тем не менее вам пришлось уйти в отставку, а Народный фронт на волне экономических трудностей 1993 года почти потерял поддержку.

— Хорошо, что Народный фронт не был партией. Его заслуга и в том, что он стал источником партийной системы новой Латвии — разные партии вышли из него, и к 1993-му члены НФЛ разделились по ним. Я не ушел ни в какую партию по одной причине: все другие начали критиковать то, что делали мы в первом правительстве.

Я сказал: «Товарищи, господа, мы ведь это вместе делали — что я, буду сам себя критиковать?» И ушел из политики. Уехал в Германию, получил стипендию на шесть месяцев, учился экономике и финансам. И это мне очень помогло во втором правительстве — в 1998-м, в год российского дефолта, я стал министром финансов Латвии. А через десять лет еще раз стал премьером. Это случилось в годы самого большого мирового кризиса — с 2008-го по 2010-й.

Ивар Годманис

Родился в 1951 году в Риге. В 1989 году стал заместителем председателя Народного фронта Латвии (НФЛ). С мая 1990 по март 1991 года — член Совета министров СССР вместе с главами правительств других союзных республик. С 1990 по 1993 год — премьер-министр Латвийской Республики; при нем приняли Декларацию о восстановлении государственной независимости Латвийской Республики. В разное время был депутатом Сейма, министром финансов (1998–1999) и внутренних дел (2006–2007) Латвии. С 2007 по 2009 год — президент министров Латвии.

Интервью состоялось в мае 2016 года.

Права на книгу Аркадия Дубнова «Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик» принадлежат фонду наследия Егора Гайдара с сохранением копирайта.

Фото Оксана Джадан / РИА Новости. Источник


Публикации по теме:

Александр Дынкин: «Трудное настоящее заставляет обращать взгляды назад»
Бывший помощник премьер-министра Евгения Примакова экономист Александр Дынкин вспоминает о просчётах руководства позднего СССР
Николай Рыбаков: Почему Советский Союз в России все еще жив
Николай Рыбаков доказывает, как в практике современной российской власти сохраняются подходы советского руководства

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог