Тенгиз Сигуа, экс-премьер-министр Грузии: «Горбачев принуждал, Гайдар — никогда»

04.06.2021

Распад Советского Союза проходил в Грузии едва ли не тяжелее остальных. Эта закавказская республика наряду с Прибалтикой была первой, объявившей о своей независимости, выбрав своим руководителем советского диссидента Звиада Гамсахурдиа. Председателем его правительства в неспокойном начале 90-х годов был Тенгиз Сигуа, который сегодня признаётся, что с точки зрения экономики распад СССР был предрешён ещё в конце 80-х, однако независимость оказалась для грузин нелёгким испытанием, во время прохождения которого они успели «натворить немало глупостей». Речь в первую очередь о походе 50 тысяч грузинских националистов на Цхинвали, втянувший молодую республику в так и не разрешённый конфликт. Бывший премьер вспоминает, как Грузия становилась независимой, какие были допущены ошибки и достигнуты успехи

Когда я приехал, в квартире Тенгиза Сигуа шел грандиозный ремонт. Хозяин, извинившись за хаос, усадил меня на кухне и угостил теплыми домашними хачапури.

«…Мне до сих пор стыдно: два дня он у меня гостил, а мы так и не пообедали. Хачапури и чай, хачапури и чай — так мы и работали оба дня до двух часов ночи», — это он об эстонском премьере [Эдгаре] Сависааре (занимал этот пост с мая 1990 по январь 1992 года. — Прим. ред.).

«…Когда жена так сидит на голове у мужа, он не президентом, а директором магазина должен быть», — это об экс-президенте Грузии Звиаде Гамсахурдии.

«…Он выходит из машины, начинает целовать. Водкой пахнет страшно! То есть пообедал», — это о Борисе Ельцине.

«…Назарбаев вскочил и громко выругался по-русски. Уже протянул руку, но я схватил его, чтобы он не ударил Ельцина», — это об одном из саммитов СНГ.

Мой собеседник, некогда весьма высокопоставленный чиновник, помнит многое и рассказывать об этом вслух не стесняется.

Сигуа — очень яркий и гордый человек. В то, что он мог перечить Ельцину, Эдуарду Шеварднадзе (был первым секретарем ЦК КП Грузии с 1972 по 1985 год и министром иностранных дел СССР с 1985 по 1990 год. — Прим. ред.) или Гамсахурдии, если ему не по нутру были их поступки, веришь безоговорочно. Его объяснения причин распада СССР противоречивы. С одной стороны, по словам Сигуа, виновата Америка, втянувшая СССР в гонку вооружений и уронившая цены на нефть. С другой — советское, а потом и российское руководство, среди ошибок которого — провокация Абхазии и Южной Осетии на конфликт с Тбилиси и создание ячеек так называемых интерфронтов по всему СССР. С третьей — «сами грузины натворили немало глупостей». Это он, к примеру, про 50-тысячный поход грузинских националистов на Цхинвали в ноябре 1989-го, в котором участвовал и тогдашний лидер ЦК Компартии Грузии (речь о так называемом «Мирном походе» — акции противников южноосетинского движения за автономию. — Прим. ред.).

Тенгиз Сигуа в подробностях вспоминал о встрече с госсекретарем США Бейкером в феврале 1991-го в американском посольстве в Москве. В ней, помимо моего собеседника и Гамсахурдии, участвовали армянский премьер [Вазген] Манукян, патриарх Алексий, мэр Москвы Гавриил Попов и советские академики-экономисты. О том, что Бейкер обещал республикам, готовым провести радикальные экономические и социальные реформы, солидную финансовую помощь, я впервые узнал от своих собеседников по юбилейному проекту. Считается, что таким образом Штаты способствовали развалу СССР, но, слушая воспоминания Вазгена Манукяна и Тенгиза Сигуа, понимаешь, что, вероятно, все обстояло в значительной степени наоборот: осознавая, что единству Союза не устоять, американцы опасались неконтролируемого развала ядерной державы и стремились предупредить последствия.

***

— Когда вы впервые задумались (и задумывались ли вообще) о том, что СССР может перестать существовать, а Грузия станет независимой?

— Я хорошо разбирался в советской экономике и к концу 1980-х годов понимал, что она трещит по швам. Я тогда был членом Всесоюзной комиссии по развитию горного дела, металлургии и машиностроения. Это была солидная комиссия, около 35 человек в составе. Возглавлял ее президент Академии наук Украины академик [Борис] Патон, а я представлял Грузию. Нам были доступны документы с грифами «секретно» и «для служебного пользования» — нам их давали читать раз в квартал, когда комиссия собиралась. Первые нельзя было брать домой, вторые — можно, но всех предупреждали, что данные разглашению не подлежат. В Советском Союзе были еще документы с грифом «совершенно секретно», но к ним у нас доступа не было. Но и той информации, что была у нас, хватало, чтобы понять: эти данные сильно расходятся с официальными публикациями в советской прессе.

Мы видели, что промышленность в СССР не развивается. Около 70% государственного бюджета страны формировалось за счет продажи сырья, в основном энергоносителей: нефти, нефтепродуктов, природного газа. Я сравнивал данные экономики Советского Союза с данными экономик Соединенных Штатов, Японии и ведущих европейских стран, и отставание было страшное. Я хорошо помню, что в бюджете, допустим, Голландии продажа продукции составляла 60% , как и в бюджете Финляндии. О США я уже молчу — продажа продукции, а не сырья, составляла там 65–70%. А Советский Союз сидел на нефти.

Уже в начале 1980-х я чувствовал, что США начали готовить очень серьезный удар по экономике Советского Союза. Я тогда был замдиректора Института металлургии Академии наук Грузии и слушал по ночам «Голос Америки», который [советские власти] глушили.

— Как же вам удавалось слушать?

— Я пристроил к приемнику устройство, которое этот гул снимало. Однажды в эфире выступал только что назначенный руководитель Резервного банка США. До сих пор помню, как я был ошарашен, когда он сказал: «Меня назначили советником президента Соединенных Штатов, и я уже подготовил три документа, которые на днях должен передать начальству». Первый — об увеличении военных расходов Соединенных Штатов в полтора раза, с 330 миллиардов до 500 миллиардов долларов в год. Второй — о снижении стоимости барреля нефти с 67 до 30 долларов. И третий — о космической войне. Той ночью я не мог заснуть. Я чувствовал, что эти предложения разрушат советскую экономику.

— Вы имеете в виду программу СОИ (Стратегическая оборонная инициатива, или «звездные войны» — долгосрочная научно-исследовательская программа, о которой Рональд Рейган объявил в 1983 году. Цель — создать базу для разработки ПРО с элементами космического базирования. — Прим. ред.)?

— Да, он предлагал выделить на нее триллионы долларов — не помню, сколько точно. Через 20 лет американцы признали, что это был блеф, но тогда весь мир проглотил его. И я понял, что Горбачев испугался. На озере Балатон в Венгрии закрыли курортную гостиницу и свезли туда 15 знаменитых экономистов и финансистов стран Восточной Европы, в тот период подчиненных Москве. Они получили от Горбачева задание разработать предложения по противостоянию этой программе. Я читал документ, который они подготовили… Даже если бы 90% бюджетов этих стран направили на борьбу с СОИ, не набралось бы и 10% от той суммы, что обещали выделить США. Вот тогда я уже почувствовал, что все идет к распаду СССР и Вашингтон доведет свое дело до конца.

— Было страшно?

— Было. И вот почему. Еще Сталин в Конституции 1936 года написал, что каждая республика имеет право выйти из состава Союза. Но как выйти? Ни одна из советских республик не имела полностью законченного цикла промышленного производства, что делало бы ее самостоятельным экономическим субъектом. Хлопок для легкой промышленности всего Советского Союза выращивался в Средней Азии, но ни одного завода для переработки этого сырья ни в Киргизии, ни в Туркменистане, ни в Казахстане не было — только в Грузии, в Прибалтике, на Украине и в России. В Грузии развивалось машиностроение, но 90% продукции вывозилось из республики — нам не нужно было столько. Чай тоже выращивался в основном в Грузии, но заводы по переработке хотели строить на Украине. Эта политика удерживания республик в узде работала отменно.

— При этом попытки выйти из состава Союза и противостояние центру начались в Грузии не в Перестройку. Уже в 1978 году в Тбилиси были студенческие демонстрации против отмены государственного статуса грузинского языка — это предусматривал проект новой Конституции. Вы тогда как-то участвовали в них?

— Когда митинги были, я на них всегда присутствовал.

— И вы тогда не были членом КПСС — в партию вступили только в 1982 году, когда вам было 48 лет.

— Да. Знаете, почему вступил? Мне часто приходилось выезжать в восточноевропейские страны: в Прагу, в Будапешт и так далее. Я отвечал за разработку стандартов СССР и Восточной Европы по части ферросплавов. Перед каждым выездом нужно было ходить в райком КПСС, где мне читали лекцию, как пропагандировать за рубежом социалистическое развитие. А потом меня однажды вызвали в ЦК Компартии Грузии и спросили: «Вы очень часто выезжаете, почему вы не хотите вступить в партию?» Я говорю: «Я идеологией не занимаюсь, только техническими делами, поэтому партия мне не нужна». И секретарь ЦК мне сказал: «Тогда вам будет трудно выезжать». Мне пригрозили запретом командировок, а без выездов за границу руководить разработками стандартов было невозможно.

— Это была инициатива тбилисского руководства или Москвы?

— Это было время Андропова, и, по-моему, сигнал шел из Москвы. Думаю, что за этим стоял Джермен Гвишиани (заместитель председателя Госкомитета СССР по науке и технике в 1965–1985 годах, зять Алексея Косыгина. — А.Д.), с которым у меня были почти дружеские отношения. Мне прямо сказали, что это он так заботится обо мне — Гвишиани же грузин.

— А прийти в политику вас тоже вынудили? Еще в 1989-м вы были директором Института металлургии, а в 1990-м — уже премьером.

— Дело в том, что за год до этого меня избрали председателем Общества [грузинской культуры имени] Руставели. Это была очень сильная общественная организация, и мне пришлось, помимо науки, заниматься общественными делами. Приведу пример. Москва уже тогда допускала грубые ошибки. Однажды звонит мне хорошо знакомый главный инженер крупного станкостроительного завода в Тбилиси и просит срочно приехать. Я спрашиваю, в чем дело. «У нас в восьмом цехе двое — дама и мужчина, неизвестно как прошедшие туда без пропуска. Собрали около 80 рабочих, не грузин: русских, абхазцев, армян и так далее — и проводят агитацию. Призывают создать на заводе организацию, которая будет противопоставлена правительству Грузии». Я срочно выехал. Действительно: рабочие собрались, дама очень активно выступает, призывает создать интернациональный фронт, который будет работать против правительства Грузии. Меня это удивило. Я отправился в военную милицию, оттуда выехали и задержали этих двоих. Выяснилось, что их прислала Москва и что таких посылают во все республики — создавать интернациональные фронты.

— А как они попали на завод без пропусков?

— Хороший вопрос — ведь там был очень строгий пропускной режим. Но главный инженер потом выяснил — эти двое сами признались, — что их провели по указанию первого зампреда КГБ Грузии. Тогда эту должность обязательно занимал русский, а председателем был, как и во всех союзных республиках, местный.

— Это было в 1989-м?

— Да. Потом я получил подтверждение в Москве, в знаменитом Институте востоковедения. Его директором тогда был Женя Примаков, я его хорошо знал, он родился и вырос в Тбилиси. От его знакомых я получил приглашение заехать к нему в институт и в один из приездов в Москву приглашением воспользовался. Примакова я не застал — он был в поездке, в Норвегии. Тогда меня затащил в свой кабинет наш общий знакомый — я не смогу назвать вам его имя. Он сказал: «Только не предавай меня, я тебе кое-что сообщу». От него я узнал, что ЦК КПСС активно пытается создавать интерфронты, чтобы как-то удержать 15 республик после распада (он сам участвовал в этом процессе). Москва уже чувствовала, что дело идет к распаду. В Грузии это не сработало, но, скажем, в Прибалтике отчасти удалось, как и в Молдавии и даже в Казахстане. Я потом часто встречался с Назарбаевым, и он жаловался, что Москва хочет у него отобрать Северо-Казахстанскую область на том основании, что там проживает очень много русских казахов. Поэтому он срочно перенес столицу из Алма-Аты в Астану — со столицей область уже не передашь. А насчет Грузии мой знакомый предложил ЦК запасное решение: если фронты не сработают, противопоставить местному руководству автономии. И это получилось: Абхазия, Осетия…

— И все-таки как вы попали в политику? Прямо из Общества Руставели?

— Все началось, когда оппозиционные силы попросили меня разработать экономическую программу их будущего правительства. Я создал три рабочих группы — всего было человек двенадцать, мои близкие люди, которые глубоко знали свое дело. Оппозиции программа понравилась. После этого коммунисты, которые были тогда у власти, попросили Общество Руставели подготовить программу (регламент) проведения будущих парламентских выборов. Вот это было удивительно: коммунисты никогда ни одного шага не делали назад, а тут вдруг уступают и уступают… Звонит мне первый секретарь грузинского ЦК Гиви Гумбаридзе — мы с ним были близко знакомы и даже дружили с тех времен, когда руководивший страной Шеварднадзе назначил Гумбаридзе секретарем райкома. Просит подготовить программу. Чтобы я мог это сделать, он поручил правительству официально назначить меня председателем комиссии по разработке этих новых выборов (комиссию по разработке регламента или порядка проведения выборов. — Прим. ред.). Я собрал очень сильную юридическую группу, и мы разработали программу. Ее вынесли на обсуждение парламента и без разговора приняли — стопроцентное одобрение.

— Хотите сказать, что это было неожиданно?

— Конечно! Ведь там были заложены механизмы, благодаря которым подпольные партии очень быстро прошли бы регистрацию и смогли участвовать в выборах. Я думал, что коммунисты это выкинут, — нет, прошло.

— Это было еще до отмены шестой статьи Конституции СССР о руководящей роли КПСС?

— Да. Уже тогда я почувствовал: что-то тут не так. Сам Гумбаридзе не посмел бы так сделать. Значит, это было поручение Москвы. Коммунисты проиграли те выборы в Грузии, как и в Армении и Литве. В октябре 1990 года Гамсахурдия выиграл выборы и назначил меня главой правительства. Хотя я был против. Мне тогда было уже за 50 лет, и у меня в команде были очень сильные образованные молодые экономисты, финансисты, государствоведы и юристы. Им всем было по 38–40 лет, и я их предлагал. Но Гамсахурдия решил: ни в коем случае! Наверное, потому, что мы с ним были знакомы, учились в одной школе. Он был на четыре года моложе меня.

— Вам удалось реализовать что-то из своей программы, будучи премьером у Гамсахурдии?

— К сожалению, нет. Я столкнулся с Гамсахурдией, и он плохо себя повел. На десятый день после того, как я был назначен премьером, в Тбилиси прилетели двое американских журналистов и попросили их срочно принять. Мы поговорили часа полтора. На выходе один из них спросил: «Можно я еще минут на десять останусь?» Говорю: «Пожалуйста, в чем дело?» — «У меня есть задание. Очевидно, что Советский Союз сегодня-завтра распадется. В связи с этим в Вашингтоне сложилось особое мнение о трех прибалтийских республиках и Грузии в отличие от остальных одиннадцати». Я говорю: «Потому что грузины — красивый народ?» Нет, отвечает. И кладет передо мной бумагу. Она у меня [до сих пор] есть. Это начало октября 1990 года. Там рассчитано, что должны получать европейские страны из Азии. В основном — сырье, в том числе нефть и газ. Рассматривались три пути поставок этих ресурсов. Первый — через Россию, но это ненадежно. Второй путь — мусульманский: Иран — Турция — Европа. Но Турция — надежно, и Иран тоже. И самый надежный путь: Каспийское море — Азербайджан — Грузия — Черное море — Европа. «Вот поэтому вы у нас на особом счету», — говорит. У меня осталось впечатление, что это был совсем не журналист.

— Что он хотел от вас?

— Срочно связаться с руководством прибалтийских республик и начать совместно разрабатывать новую земельную реформу и реформу жилья, потому что 90% жилья в Советском Союзе принадлежало государству. Еще большое значение он придавал реформе высшего образования в республиках. Я сразу провел этого человека к Гамсахурдии, он все ему рассказал. И поскольку у меня были уже хорошие отношения с премьером Эстонии Сависааром, Гамсахурдия попросил: «Сейчас же свяжись с ним». Я позвонил Сависаару, и тот рассмеялся в ответ, потому что американцы его обработали раньше меня.

— То есть они у него уже были?

— Конечно. Я сказал: «Либо ты меня приглашаешь, либо я тебя». Он ответил: «Я приеду». И снова рассмеялся: я, говорит, в курсе, что мы должны делать. И он действительно приехал. Мне до сих пор стыдно — два дня у меня гостил премьер Эстонии, и мы так и не пообедали. Я говорил ему: «Давай прервем работу, пообедаем». Нет, хачапури и чай, хачапури и чай — так мы и работали оба дня до двух часов, не вставая.

— Чем вы занимались?

— Разработали жилищную программу на три прибалтийские республики и Грузию, целый ряд юридических программ и программу высшего образования. Сависаар уехал, а я со своими людьми потом неделями почти не спал, потому что сроки поджимали. Этот американец обещал очень солидную финансовую помощь Соединенных Штатов в апреле-мае, если мы успеем эти программы подготовить.

— К маю 1991-го?

— Ну да, в сжатые сроки. В апреле у меня уже были почти готовы земельная и жилищная программы и закончена программа высшего образования. Я каждый день заходил к Гамсахурдии, говорил: взгляните, вот уже и парламент нашел время все обсудить, надо показать американцам результат, чтобы получить солидную сумму. А он все нет и нет. Потом оказалось, что он-то этого хочет, а его супруга Манана против.

— Что вы имеете в виду?

— Манана ему говорила: если ты отдашь государственную землю в собственность крестьянам, а государственные квартиры — бесплатно тем, кто там живет, если ты не будешь назначать президента Академии наук и ректоров, кто ты такой тогда? И Гамсахурдия послушался. Так он был изгнан из Грузии, не представив в парламент ни одну из наших программ. Только в январе 1992-го, когда меня вернули в качестве главы правительства (Сигуа был назначен и.о. премьер-министра Грузии 8 ноября 1992 года после свержения Гамсахурдии. — Прим. ред.), все эти программы были приняты за месяц.

270 тысяч семей в городах получили бесплатно в собственность государственные квартиры. Это раз. Второе — 800 тысяч крестьянских семей бесплатно получили землю, до трех гектаров на семью. И третье — реформа высшего образования: государство переставало вмешиваться в выборы президента Академии наук и ректоров вузов. Впервые такие выборы прошли в 2002 году, и американцы это оценили.

— Кстати, деньги-то вам так и не дали?

— Как это? На сегодняшний день американцы дали Грузии 14 миллиардов долларов.

— Но весной 1991 года из-за Гамсахурдии вы денег не получили?

— Нет, тогда не получили. А ведь огромные суммы могли быть! Когда американцы увидели, что Гамсахурдия ничего не делает, они написали, что США окажут солидную помощь прибалтийским республикам, но Грузия и Азербайджан ничего не получат. А про Гамсахурдию объяснили: он продолжает ту же политику, которую проводили коммунисты.

— Это было заявление Госдепа?

— Нет, самого госсекретаря США Джеймса Бейкера. И кстати, я главное пропустил. Этот американец, который меня обрабатывал, сказал, что скоро у нас состоится встреча с господином Бейкером. Я говорю: «Как? В Советском Союзе приглашать на такие встречи второго по рангу человека в республике не принято». Но в феврале 1991-го я получил известие, что Бейкер будет в Москве и приглашает в посольство США нас с Гамсахурдией.

— В резиденцию посла. Мне об этом рассказывал бывший премьер Армении Вазген Манукян.

— Да, там были Манукян и мы с Гамсахурдией, а больше никого из республик не было. Еще был мэр Москвы Гавриил Попов и три самых выдающихся экономиста Советского Союза и России: Абалкин и еще двое, не помню фамилий. Но нам с Гамсахурдией устроили отдельную встречу. Беседовали с Бейкером около часа. Я ему рассказал, что мы подготовили проекты реформ, и он очень обрадовался: «Окей! От нас будет не только солидная финансовая помощь, но и продовольствие. Потому что после распада Советского Союза в республиках будет страшный голод».

— Бейкер тогда конкретно говорил о возможном распаде Союза?

— Конечно, ведь это был февраль 1991 года. Когда мы возвращались, Гамсахурдия был на седьмом небе от радости. Но, к сожалению, когда жена так сидит на голове у мужа, он не президентом, а директором магазина должен быть.

— И вы никак не могли на него повлиять?

— Нет, конечно. В июне 1991-го я подал в отставку. Это было в Поти, я ему сказал: «Завтра напишу заявление. Ты Грузию погубишь».

— Как в Москве — я имею в виду Горбачева и КГБ — отнеслись к вашему совещанию с Бейкером в американском посольстве?

— Много позже Гавриил Попов мне говорил, что этим фактом были очень недовольны в Кремле. А я, знаете, почему-то Горбачеву очень нравился. Хотя ни одну его просьбу я не выполнил.

— А были просьбы?

— Были. Продлить на 20 лет пребывание Советской армии на территории Грузии, например. Закавказский военный округ всегда был в Тбилиси. Но я сказал: нет.

— Почему он просил вас, а не Гамсахурдию?

— С Гамсахурдией он никаких взаимоотношений не имел. Тот и в Москве был всего два раза — один раз вместе со мной, а второй раз, когда Ельцин стал первым лицом. Чтобы вы понимали, как себя вел Гамсахурдия и как сложно было с ним иметь дело, расскажу о нашей встрече с Ельциным тогда же, в феврале 1991-го. Я не был знаком с ним, но позвонил и пригласил его в Грузию. На второй день он перезвонил и сообщил, что на днях будет на Северном Кавказе и оттуда обязательно заедет в Грузию. Нам с Гамсахурдией дали знать, что он уже в Северной Осетии и вот-вот пересечет границу. Мы сразу поехали в Казбеги — это приграничный город. Устроились в гостинице. Через 20 минут Ельцин должен был быть на границе. И тут элементарная дипломатическая ошибка Гамсахурдии. Я говорю ему: «Звиад, поехали!» — «Нет, говорит, я не поеду». Я говорю: «Звиад! Мы приглашаем первое лицо огромной страны-соседа. По дипломатическим правилам, если бы он прилетел, мы должны были бы его встретить в аэропорту. А если он приехал на машине, мы должны встретить его на границе».

— А в чем было дело? Он был мизантропом?

— Не знаю. Я стою на границе с делегацией. Подъезжает машина Ельцина. Впереди — бронетранспортер. Он выходит, обнимает меня, начинает целовать. Водкой пахнет страшно! То есть пообедал. Мне так сказали, что очень много пьет. «Где Гамсахурдия?» — спрашивает. Я говорю: «Простите, он приболел и ждет вас в гостинице». И я почувствовал, что он обиделся. «Тенгиз, давай на моей машине поедем до Казбеги». Я говорю: «С удовольствием. Но у меня просьба: пусть бронемашины останутся здесь, на границе с Грузией. У нас охрана будет, так что не беспокойтесь». Ельцин повернулся к начальнику охраны: «Коржак! Коржак! Убрать эти машины!» Поехали. Работали четыре часа.

— О чем договорились?

— Все наши предложения он принял, записал: «Бывшая Южная Осетия» — и подписал: «Ельцин». Главная наша победа, я считаю, была в этом: президент России признает, что Южная Осетия — это территория Грузии. И вообще упразднил автономию.

— Которая уже была провозглашена руководством в Цхинвали?

— Да, да.

— Но это же был неформальный документ?

— Нет, это был официальный документ, который подписывали президенты Грузии и России. Он был опубликован и в российской прессе, и в грузинской. А потом было застолье. И он попросил: «Сядь рядом со мной. Не Гамсахурдия, а ты». Ну, я не мог не выполнить его просьбу.

— А Гамсахурдия сидел напротив?

— Да. Потом мы часто созванивались — уже как с близким другом. Он с первой минуты перешел на «ты». Тенгиз, Тенгиз. Была еще одна история, на саммите СНГ в Ташкенте в мае 1992-го. Меня пригласили, хотя Грузия не была членом СНГ. Там должен был рассматриваться вопрос раздела советского имущества. После окончания работы — большой прием в ресторане. Руководителей делегаций посадили немножко повыше. В центре — царь России. С одной стороны: Назарбаев — Казахстан, я, Тер-Петросян — Армения и так далее; с другой — хозяин, ныне покойный Каримов и Гайдар, российский премьер. Дамы в национальных одеждах подносят еду, танцуют. Я вижу, что Ельцин очень большими стаканами выпивает. Прошло примерно полчаса — опять дамы зашли, танцуют. Вдруг он встает — огромный, — берет со стола деревянные ложки и стучит по голове Каримову и Назарбаеву. Я это увидел, все увидели. Как сейчас помню лицо Гайдара. В общем, зал онемел. Назарбаев вскочил и громко выругался по-русски. Он среднего роста, но очень плотного телосложения, в молодости занимался спортом, и уже протянул руку… Я схватил его, чтобы он не ударил Ельцина. И тут прибегает [Александр] Коржаков (начальник охраны Бориса Ельцина. — Прим. ред.) со своими людьми.

— А с Гайдаром какие-то проблемы приходилось решать?

— С Гайдаром у нас были прекрасные отношения. Я считаю, что такого сильного с точки зрения экономической подкованности премьера в России больше не было. Гайдар никогда не принуждал. Вот Горбачев принуждал, Гайдар — никогда. И мои просьбы всегда удовлетворял.

— Какие?

— О поставках нефти по бартеру. Нам было трудно с этим в 1992-м. Мы поставляли трубы (продукт Руставского металлургического завода; использовались при строительстве магистральных трубопроводов. — Прим. ред.), но тогда решением парламента России торговля с Грузией была прекращена. Когда я прилетел к Гайдару с этой просьбой, он сказал мне: «Ты хочешь, чтобы меня парламент обругал?» А на следующий день распорядился выделить Грузии 800 тысяч тонн нефтепродуктов. Это никто не сделал бы, кроме него.

— Он нарушил решения российского Верховного совета?

— Да. У нас были очень теплые человеческие отношения с Гайдаром.

— Я так понимаю, в политике для вас очень многое определялось человеческими отношениями с коллегами — как в Грузии, так и за границей. С Шеварднадзе у вас не сложилось?

— Да! Я вам скажу, что Шеварднадзе, когда он еще был первым секретарем ЦК в Грузии, даже не знал, сколько нужно хлебопродуктов и нефтепродуктов в год для республики. Это же элементарно! Можно не знать, сколько нужно бананов стране, но хлеба… А когда он вернулся во власть, он стал вмешиваться в выборы ректора Тбилисского государственного университета. Я узнал об этом и сказал: «Вы нарушаете закон. Вот постановление за моей подписью, что ректора выбирает ученый совет, без участия государства». В результате он проиграл.

— Насколько я понимаю, приглашение Шеварднадзе вернуться в Грузию весной 1992-го (лидеры переворота после свержения Гамсахурдии предложили Шеварднадзе возглавить Грузию; в октябре 1992 года он был назначен председателем Госсовета, а затем избран председателем парламента. — Прим. ред.) было связано с надеждами, что ему удастся решить абхазский вопрос.

— Он потерял Абхазию. В один из прилетов в Москву я должен был встретиться с [Павлом] Грачевым, российским министром обороны. Но он срочно куда-то улетел. Его генералитет, человек восемь заместителей министра, устроили обед в мою честь — я же был премьером… Когда немножко выпили, генералы начали ругать Александра Яковлева, Горбачева и Шеварднадзе. «Вот эти трое, — говорят, — разрушили Советский Союз». И в основном Шеварднадзе — его начали, знаете, матом ругать. Я говорю: при мне не надо, я его тоже не очень уважаю, но все-таки это глава парламента моей страны. Шеварднадзе знал о таком отношении к себе и очень боялся Москвы. Когда после вывода советских войск из Германии семь тысяч офицеров остались без дома, они жили с семьями в палаточных городах в Ставропольском и Краснодарском краях. Все ругали за это Шеварднадзе — он вывел офицеров. А тут он заявляет: вот вам Абхазия, расселяйте их, прекрасный курортный район.

— Где и когда он это сказал?

— Документального подтверждения этих слов нет. Но он проиграл Абхазию еще и тогда, когда приказал ввести туда грузинские войска.

— В августе 1992-го?

— Да, он решил это за моей спиной 11 августа, а 13 августа я раскритиковал его и заставил созвать совещание. И меня очень многие поддержали.

— Кто? Ведь [Тенгиз] Китовани и [Джаба] Иоселиани (члены Военного совета Грузии. — А.Д.) были активными участниками наступления.

— Китовани был министром обороны и получил такой приказ. Тогда он попросил одну неделю, до 18 августа, чтобы собрать войска в Тбилиси и единым эшелоном направить их в Западную Грузию. Но Шеварднадзе сказал: «Начни четырнадцатого!» И получился полный бардак. Тогда ведь телефонная связь была не так развита, как сейчас. Кто куда едет, как едет…

— Почему он спешил?

— В то же время я получил известие, что в Гудауту (город-герой Абхазии. — Прим. ред.) ввели очень сильный российский полк ВДВ из Азербайджана — он еще в Афганистане воевал. Я очень обиделся. Звоню командующему Закавказским военным округом, генерал-полковнику, предъявляю претензию: ведь у нас был договор, что если он хотя бы одну роту перемещает на территорию Грузии, то должен согласовать это с нашим Советом министров. «А я, — говорит, — никакого перемещения не делал. Это Москва, наверное…» Я звоню министру обороны России Грачеву. Говорю: «Кто тебе позволил?» У нас были дружеские отношения, мы были на «ты». А он мне: «Почему ты ругаешь меня? Спроси своего президента». Тогда Шеварднадзе еще президентом не был, он был председателем парламента. Оказалось, это он просил Грачева перевести полк. Звоню Шеварднадзе: «Что ты делаешь?! Ты губишь Грузию!» А он в ответ: «Я боялся, что абхазы нападут на российские базы и украдут оружие». Это же курам на смех! Какой абхаз посмел бы? Когда этот полк появился там, Абхазия была потеряна.

— Потому что он принял участие в войне на стороне Абхазии?

— Конечно. Тогда даже в газете была моя публикация «Абхазия потеряна», я так и написал.

— Но потом все-таки в Сочи Ельцин и Шеварднадзе заключили перемирие.

— Это была игра. Все было несерьезно.

— Почему?

— Потому что по сочинскому соглашению Шеварднадзе вывел с территории Абхазии все военные силы — восемь военных кораблей из Сухуми и 28 танков. А Россия ничего не вывела, ни одного танка не сдвинула.

— А вы тогда уже не принимали в этом участия?

— Это все было в сентябре-октябре 1993-го, а я подал в отставку в августе, потому что видел, что Шеварднадзе отдает Абхазию. Он тогда говорил: «Если Сухуми потеряю, на первом же дереве повешусь». Я ему напомнил потом: «Господин Шеварднадзе, вы обещали, что если потеряете Сухуми…» — «Я был готов это сделать, но меня заставили отказаться». Это все было в прессе, у меня сохранилось.

— Но давайте вернемся на несколько лет назад. Что стало последней каплей для Грузии, заставившей окончательно порвать отношения с союзным центром? Разгон митинга в Тбилиси 9 апреля 1989 года (оппозиционный митинг, в котором звучали требования вывести Грузинскую ССР из состава Союза; подавлен силами МВД СССР. — Прим. ред.)?

— Это было очень тяжело. Тогда погибло 20 человек и две тысячи с лишним были серьезно отравлены.

— Да, советские войска пустили газ. Вы тогда какую позицию занимали?

— Я тогда еще был директором института. На следующий день после этой трагедии, утром, в 11 часов, я провел собрание на 800 человек, где были представители восьми или десяти академических институтов. Мы, конечно, дали оценку этому событию и высказали благодарность грузинской милиции, которая действительно поступила очень отважно, не выполнив ни один приказ Москвы. Приказы отдавал [Игорь] Родионов, командующий Закавказским военным округом. Два заместителя министра КГБ Грузии сразу подали в отставку. Таких вещей раньше не происходило. Стало ясно, что Тбилиси от Москвы уходит.

— Митинг 9 апреля стал ответом на народный сход в Абхазии, участники которого приняли решение о выходе Абхазии из состава Грузии. Как бы развивались события, если бы того схода не было?

— В Москве тогда готовились выступить против Грузии. У России был план — отобрать Абхазию. Потом, когда я стал премьером, у нас с Россией отношения тоже не складывались. Помню, я в 1991-м просил деньги в долг у восьми стран — шести европейских, США и России. Все дали кредиты под 2% годовых, не попросив в залог ничего, и только Москва дала около 80 миллионов рублей под 8% годовых, а в залог потребовала Чиатура — огромное месторождение марганцевых руд в Западной Грузии. Это еще одна ошибка Москвы: она вроде бы хотела, чтобы мы были на ее стороне, но ничего для этого не сделала, даже наоборот.

— Но потом вы вернули долг, и Чиатура осталась грузинским месторождением?

— Да, конечно. Там до сих пор идет добыча.

— Я хочу вернуться к концу 1980-х. Мирный поход пятидесяти тысяч грузин на Цхинвали в ноябре 1989-го и националистический угар были еще при Гамсахурдии, до Абхазии. Вместе с Гамсахурдией поход на Цхинвали возглавлял первый секретарь ЦК грузинской Компартии Гумбаридзе.

— Да глупость это была, конечно! И со стороны Гумбаридзе, и со стороны Гамсахурдии.

— А зачем это было нужно Гумбаридзе? Он хотел сохранить власть и влияние среди националистов?

— Вот я не знаю. Но это была глупость.

— Поход был ответом на решение Цхинвали повысить статус автономной области до автономной республики, верно?

— Да. Но без Москвы это сделать было нельзя. Ни в Сухуми, ни в Цхинвали без решения Москвы ничего не делалось.

— В Москве в те годы среди перестроечной интеллигенции Грузию называли Советским Союзом в миниатюре — такой же многонациональной империей, только маленькой. И говорили, что поэтому ее, как и Союз, ждет крах. Как вы считаете, это было неизбежным?

— Я сейчас очень внимательно наблюдаю за тем, что происходит в России. Завтрашний день для нее может оказаться очень трудным, Россия может потерять весь Северный Кавказ.

— Но согласны ли вы с тем, что абхазы, даже если бы Москва не подзуживала их, не хотели бы жить в составе Грузии?

— Я вам объяснил, в чем тогда заключались ошибки Москвы — очень грубые — по отношению ко всем союзным республикам.

— Вы думаете, что, если бы не ошибки Москвы, Грузия могла бы удержать и Южную Осетию, и Абхазию?

— Конечно.

— А как это можно было сделать?

— Вы знаете, что Абхазия — чуть ли не единственная автономная республика во всем Советском Союзе (не считая России), где были телевидение и высшее образование на национальном языке? Нигде больше такого не было.

— Но помните ли вы кровавые события июля 1989 года, когда в Сухуми решили создать филиал Тбилисского университета? Начались резкие выступления, митинги, забастовки. Были жертвы…

 — Население Абхазии было 505 тысяч человек; 120 тысяч из них — абхазы, 280 тысяч — грузины. Вы думаете, эти 280 тысяч не имели права на филиал учебного заведения? Все эти выступления — результат политики Москвы. В один прекрасный день министром здравоохранения в Абхазии назначили абхазскую даму, и в течение месяца после этого 182 врача — грузины — увольняются. Что это такое? В этом участвовала Москва. Повторюсь: Москва допускала очень грубые ошибки. По моим расчетам, Советский Союз продержался бы еще три-четыре года, если бы не эти грубые ошибки.

— Горбачев приглашал вас в 1990 году обсудить обновленный Союзный договор?

— Да. Я был там.

— Но ведь Грузия фактически уже сошла с советской орбиты.

— Я вам и говорю: Горбачев почему-то относился ко мне хорошо, звонил по каждому вопросу, приглашал. На совещании, где обсуждали новый Союзный договор, я сидел рядом с президентом Азербайджана. Но уже было принято решение, что Грузия не будет участвовать в новом Союзе. Лично я использовал поездки в Москву в первую очередь, чтобы встретиться с Гайдаром.

— А что происходило в Грузии во время путча ГКЧП? Говорят, что Аслан Абашидзе (лидер Аджарской автономии в составе Грузинской ССР. — А.Д.) 19 августа позвонил из Москвы Гамсахурдии, сказал, чтобы тот срочно распустил национальную гвардию по требованию Москвы, а Гамсахурдия подчинился.

— Представителей ГКЧП отправили во все республики. В Грузию приехал — я фамилию не знаю — генерал-полковник, один из заместителей министра обороны СССР. Он и привез все эти задания: распустить гвардию и все местные и районные руководства, которые создал Гамсахурдия, а еще на 20 лет продлить срок пребывания Российской армии на территории Грузии.

— А сколько здесь было советских военных?

— Около 50 тысяч. Очень большая база была в Аджарии, в Ахалкалаки и в Абхазии. И небольшая, вертолетный полк, — в Южной Осетии. Гамсахурдия сразу же выполнил первую просьбу. На вторую тоже согласился. А на третью не успел, потому что уже скинули ГКЧП. Но потом в «Коммерсанте» было большое интервью руководителя августовского переворота Янаева — уже после его освобождения. И он прямо пишет: президент Гамсахурдия прислал ко мне гонцов с заверением, что Грузия никогда не выйдет из состава Советского Союза.

— А кого он успел послать в Москву?

— Моего бывшего заместителя и потом министра иностранных дел, Мурмана Оманидзе.

— Он успел это сделать в первый день путча?

— Да. Я потом установил, что Оманидзе действительно 18 августа летал в Москву. Есть у нас такая бывшая чемпионка мира по шахматам Нана Александрия — она в тот день была в Москве и видела его в постпредстве Грузии. Оманидзе все отрицал, а потом частично признался. Сказал: «Может, я и был в Москве, но встречался я с Янаевым или нет — кто же подтвердит?» Так что грязные дела шли.

— С кем еще в Москве у вас были хорошие личные отношения?

— С Черномырдиным. Когда трудно было с газом, он всегда выполнял мои просьбы. Не было случая, чтобы Черномырдин отключил Грузии газ.

— Грузия вообще была баловнем Советского Союза, начиная со Сталина, правда? Ей всегда предоставлялись какие-то преференции.

— Ну, при Сталине — конечно. Экономически Грузия всегда была в передовых.

— За счет чего?

— Пример. На сто семей в 1980-х в Грузии приходилось 34 автомобиля. То есть каждая третья семья имела автомобиль. На Украине — а это богатейшая страна — 19.

— Откуда в Грузии у людей был такой высокий доход?

— Считалось, что от продажи марганцевой руды. Чиатурское месторождение действительно было очень богатое, Европа с удовольствием покупала сырье. Продавали и руду, и ферросплавы. В этих делах я все до копейки знаю, потому что лично этим занимался.

Есть и еще одно объяснение. У людей в Грузии есть одно нехорошее качество — мы можем не есть хлеба, но купим что-то роскошное. Люди у нас всегда покупали самую дорогую технику. Были, допустим, холодильники за 500 рублей и за две тысячи, и грузинская семья с небольшим достатком брала тот, что за две. На Украине такого не увидишь.

— Вы, конечно, сейчас на меня обидитесь, но в Советском Союзе считалось (и до сих пор на постсоветском пространстве считается), что грузинская мафия — самая развернутая, сплоченная и высокорентабельная.

— Я не обижаюсь, почему вы так говорите. Я сам сказал бы это! Главные воры в законе до сих пор зачастую из числа грузин — например, Шакро Молодой.

— И это, в общем, показатель ментальной способности использовать все доступные возможности, да?

— Да. Черная ментальность, но ментальность.

— Думаю, вы за эти четверть века многое переосмыслили. Вы несколько раз сказали про ошибки Москвы, но есть ли что-то, о чем жалеете лично вы? Может быть, что-то было не сделано или сделано не так?

— Сегодня я о многом сожалею, но другого выхода не вижу. Я сейчас анализирую прошлое и понимаю: у меня в России очень много друзей, а в Америке — ни одного. Найти бы какой-то общий язык с Россией. Хотя бы научные связи восстановить. Что ни говори, Россия не просто сосед — это великий сосед. Но российское руководство снова допускает ошибки. Вот сейчас в отношениях с Украиной, к примеру. Конечно, в этом вопросе частично виноват и Киев, но в основном — снова Москва.

Тенгиз Ипполитович Сигуа

Родился в 1934 году в грузинском селе Лентехи. Доктор технических наук, был директором Института металлургии АН Грузинской ССР. С ноября 1990 по август 1991 года был председателем Совета министров в правительстве ГССР Звиада Гамсахурдии. Исполнял обязанности премьер-министра Грузии в 1992–1993 годах. Ушел в отставку в 1993 году, когда парламент Грузии не утвердил бюджет, предложенный его правительством.

Интервью состоялось в сентябре 2016 года.

Права на книгу Аркадия Дубнова «Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик» принадлежат фонду наследия Егора Гайдара с сохранением копирайта.

Фото ТАСС/Валентин Соболев. Источник


Публикации по теме:

Александр Дынкин: «Трудное настоящее заставляет обращать взгляды назад»
Бывший помощник премьер-министра Евгения Примакова экономист Александр Дынкин вспоминает о просчётах руководства позднего СССР
Николай Рыбаков: Почему Советский Союз в России все еще жив
Николай Рыбаков доказывает, как в практике современной российской власти сохраняются подходы советского руководства

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог