Елена Вапничная: Русский язык ООН, какой он

09.06.2021

6 июня, в день рождения великого русского поэта Александра Пушкина, отмечается День русского языка. Это один из шести официальных языков ООН, на нём ведутся протоколы, составляются документы организации. Язык ООН имеет ряд специфических особенностей, связанных с применением терминов и своеобразных грамматических конструкций. Елена Вапничная, главный редактор службы новостей ООН на русском языке рассказывает о том, как он функционирует в главной международной организации мира

Все официальные мероприятия в ООН переводят на русский переводчики-синхронисты, за русский текст резолюций и прочих документов отвечают сотрудники службы письменного перевода. А в службе стенографических отчетов ведут «летопись» того, что происходило на заседаниях. И всю эту информацию на русском языке можно найти на сайте ООН.

Не секрет, что дипломатический, «ооновский», язык специфичен: тут и термины, и аббревиатуры, и сложные грамматические конструкции, необходимые для точного отражения позиций делегаций по тому или иному вопросу.

Но как сделать этот язык и информацию об ООН доступными широкой аудитории? Для этого есть мы, Служба новостей ООН. Каждый день мы рассказываем вам о том, что происходит в ООН и мире. И стараемся делать это как можно понятнее.

О том, какой он, русский язык ООН, в чем его особенности, и как «перевести» его на общедоступный, Антон Успенский спросил главного редактора Службы новостей ООН на русском языке Елену Вапничную.

Елена, Вы работаете в ООН уже более 20 лет. Как за это время трансформировался новостной формат в ООН, и менялся ли русский язык, которым Вы и Ваши коллеги рассказываете о том, что происходит в ООН?  Есть ли какие-то рецепты того, как можно о сложных проблемах, которыми занимается ООН, рассказывать так, чтобы это было понятно широкой аудитории?

Если бы мне кто-то мог дать рецепт, я была бы очень рада! Да, двадцать лет — это очень много, но они были очень разнообразными как раз потому, что за это время произошли стремительные перемены. И с технической точки зрения, и с содержательной, и с точки зрения формата. Когда я начинала, это было Радио ООН. Напомню, что мы работали с бобинами, с магнитной лентой. Наши звукоинженеры совершенно виртуозно вырезали все наши ошибки. Потом были кассеты, мини-диски и пр. Сейчас мы работаем в цифровом формате. Пришли уже практически к «безостановочному производству», и все это теперь есть на нашем сайте, а не на бобинах или кассетах. Более того, мы называемся теперь «мультимедиа», потому что делаем не только аудио – хотя, по-прежнем берем интервью, и очень интересные, и аудио дайджесты, – ежедневный и недельный, и так далее – но также и фотосюжеты, и текстовые новости, и видео. То есть стараемся действительно работать в мультимедийном формате. 

Ооновский язык, наверное, не изменился, – во всяком случае, к лучшему. Это бюрократический язык, совершенно особый жанр. Я бы сказала, он полон таких «многоэтажных» конструкций, например что-то вроде  «предпринять усилия по реализации проекта, направленного на повышение эффективности….», — я утрирую, конечно, но это близко к реальности. И поскольку работаем мы в основном с ооновскими материалами, то все мы все время мучаемся, как же нам какие-то сложные проблемы, изложенные таким неудобоваримым языком, «перевести» на человеческий? Я думаю, что нам это удается. Потому что в начале моей работы на радио нас слушатели упрекали как раз за  такой сухой очень, казенный, язык. Сейчас я таких жалоб не слышу. 

Важно также встать на сторону читателя, зрителя, слушателя

Но у нас еще есть вторая сложность. Мы же работаем в основном с исходным материалом на английском языке: и доклады, и пресс-релизы, за редким исключением, и пресс- конференции, и выступления – все это идет на английском языке. То есть нам нужно сделать новость на хорошем русском языке из английского, может быть не очень хорошо написанного пресс-релиза или пресс-конференции. И мало того, над нами довлеет вот этот ооновский язык, к которому мы, кстати, тоже привыкаем – приходится немножечко себя тормошить и отрываться от этого очень специфического языка. Но кроме того, на нас действует, как говорит мой знакомый переводчик, «магия языка оригинала». Нужно посмотреть на свой материал и попытаться понять, заподозрит ли вообще читатель, что это изначально было сказано не на русском языке? То есть мы должны писать так, чтобы никто не подумал даже, что там где-то есть иностранный язык, чтобы это звучало так, как это сказал бы человек по-русски с самого начала. Мне кажется это очень важно. 

Важно также встать на сторону читателя, зрителя, слушателя. Выйти за пределы этого специфического ооновского мира в реальный мир и прикинуть: «А вот человеку, который живет жизнью с огромным количеством каких-то собственных проблем, это будет интересно, он поймет это вообще?». Я, в частности, ориентируюсь на свою очень хорошую подругу. Она филолог, кандидат наук, очень образованный человек, но очень далекий от ООН. И когда я рассказываю ей о своей работе, о каких-то событиях международной жизни, о том же изменении климата, например, у меня, мне кажется, это получается по-человечески — но не упрощая. Поэтому я иногда представляю себе, как бы я объяснила вот эту сложную задачу, эту сложную вещь, сложную концепцию этой своей подруге – в плане выбора понятного, доступного, емкого языка.

Таким образом Вы «рецепт» и раскрыли: а именно, «готовить, как для себя или как для своих близких», и получится то, что надо. Как Вы сказали, приходится просто рассказывать об очень сложных темах. И самая главная тема последнего времени, с которой приходится работать, это, конечно, тема пандемии и коронавируса. Год назад к Дню русского языка Вы взяли интервью у филолога Максима Кронгауза, и речь там как раз шла о тех новых словах, которые появились в языке именно из-за пандемии, и о новых значениях слов, которые появились. Это все, связанное со словами «коронавирус», «пандемия», производные от аббревиатуры COVID и многие-многие другие. Какие из этих слов прижились в языке? Какие из них используются, на Ваш взгляд, в ооновском контексте, а какие люди, работающие в ООН, и дипломаты стараются обходить стороной?

Начнем с того, что когда появился термин COVID-19, не очень было понятно, где ставить ударение. Скажем, в России, в русскоязычных странах журналисты и специалисты это слово произносили очень по-разному. Дальше как-то надоело, по-моему, всем – я  имею ввиду, за пределами ООН – писать эти латинские буквы, и стали русскими буквами писать «ковид». Но мы сохранили первоначальное название, COVID-19. Мы вообще свои знания в медицинской области сильно расширили, я должна сказать.  Конечно, мы не используем в нашей работе таких слов как «карантини» или «зумиться»… Хотя я в восторге от способности нашего языка вот так вот осваивать,  усваивать и присваивать иноязычные слова и переделывать их на свой лад, делать их удобными. Но, в общем, эта часть словаря пока остается за пределами ООН все-таки. Но буквально на днях наша с Вами коллега сказала, что она, «дрожа», написала слово «допандемийный», не будучи уверенной в том, правильно это или нет, можно уже употреблять или нет. 

Мы вообще свои знания в медицинской области сильно расширили

COVID-19, конечно, это – беспрецедентное явление, которое повлияло абсолютно на все сферы нашей жизни, в том числе и на язык. Но язык ведь меняется стремительно – просто трудно за ним успеть! Столько в нем происходит трансформаций! Мы все читаем публицистику на русском языке, новостные материалы, слушаем подкасты: и для удовольствия, и для того, чтобы понять, что вообще сейчас происходит в языке, понять, можно ли  нам уже это слово употреблять или нет, оно уже вошло в обиход, в «мейнстрим», в слой нейтральной литературной лексики или нет? 

Сегодня критериев нет. Ждать, пока оно войдет в словарь, который будет напечатан, совершенно невозможно. Это полный абсурд. И мы как раз с Максимом Кронгаузом говорили на эту тему. Тот же «буллинг». У нас много материалов про буллинг – про травлю и издевательства в школе. Да, есть русские эквиваленты, но мы же не можем в каждом предложении писать «травля». Надо развивать синонимический ряд. Поэтому опять вопрос: уже «буллинг» вошел в язык или не вошел? Тот же «харассмент»… И тут, мне кажется, нужно какое-то чутье. 

У нас есть еще одна сложность  – это засилье аббревиатур. УВКБ, например. Настолько неблагозвучное сочетание – а вещь хорошая: Управление Верховного комиссара по делам беженцев. «Верховный комиссар» сам по себе тоже вызывает вопрос, что это такое? Но ООН создавалась, ведь, 75 лет назад. И тогда, может быть, это было какое-то если не обиходное, то по крайней мере привычное словосочетание. Приходится проявлять творчество и как-то обходить аббревиатуры. 

Другая крайность – это совершенно немыслимые длинные названия. Например, есть Конвенция о запрещении пыток. А на самом деле, она называется «Конвенция о запрещении пыток и других бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания». Ну, вот если мы с этого начнем предложение, то ясно, что никто дальше уже читать не будет. Поэтому перед нами стоят две задачи: с одной стороны – отойти от этого бюрократического языка, но с другой – не скатываться к разговорному языку, а найти золотую середину и писать и говорить нейтральным, понятным, четким, ясным языком. Это ежедневная работа, и конца ей не видно. Но мы стараемся.

Новости ООН


Публикации по теме:

Конец эпохи
Почему сотрудничество не сложилось и как Россия и НАТО вернулись к состоянию тридцатилетней давности

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne