Аскар Акаев, экс-президент Киргизии «Борис Николаевич сказал: „Аскар, нам рано успокаиваться“»

21.06.2021

Аскар Акаев, первый президент Киргизии, — личность во многом уникальная. Он возглавил Киргизскую ССР в 1990 году во время кровавых столкновений в Оше между киргизами и узбеками. Тогда его избрание в качестве главы республики было очень нелогичным: вместо партийного функционера этот пост был доверен учёному, президенту Киргизской академии наук. Акаев вспоминает, как он оказался в центре событий, выполняя особые поручения Горбачёва и противостоя ГКЧП

Аскар Акаев оказался первым собеседником в рамках проекта, для встречи с которым мне не пришлось отправляться в столицу бывшей союзной республики. Первый президент Киргизии принял меня в Москве — здесь он живет с 2005 года, после того как «Тюльпановая революция» (акции протеста против результатов парламентских выборов, которые народные наблюдатели признали нечестными. — Прим. ред.) свергла его с высокого поста, который он занимал 15 лет. Теперь 72-летний Аскар Акаевич — профессор МГУ: исследует закономерности возникновения экономических кризисов и строит их математические модели.

Первые наши беседы состоялись еще в начале 1990-х годов, когда я приезжал в Кыргызстан. Тогда кровавые ошские события (столкновения между киргизами и узбеками на юге Киргизии, случившиеся в июне 1990 года. — Прим. ред.), жертвами которых стали около 3000 человек, обрушили власть местных партийных начальников. Максимум, что могло сделать союзное руководство, чтобы не потерять влияние, — предложить в качестве президента республики совершенно новое лицо. Но к тому моменту шестая статья Конституции СССР о руководящей роли КПСС была отменена. В республиках с мнением центра считаться переставали, а президентов избирали через местные парламенты (к величайшему раздражению Горбачева, первым прецедентом стал Ислам Каримов в Узбекистане, с которым уже тогда у союзного центра не складывались доверительные отношения). Аскар Акаев, ставший для Киргизии компромиссной фигурой вспоминает о том времени в самых любопытных деталях — вплоть до того, что в ответ на его отказ ехать в Бишкек избираться президентом земляки пригрозили ему запретом возврата на родину.

По ходу интервью Аскар Акаевич подтвердил некоторые слухи, развенчивал мифы и сообщил вовсе доселе неизвестное: например, что в 1990 году Михаил Горбачев послал его в Вашингтон с полусекретной миссией — просить финансовой помощи у Буша. А еще оказалось, что Акаев предлагал избрать Чингиза Айтматова президентом Киргизии, но Горбачев был против: «Он нам нужен здесь, в Москве». При этом мой собеседник опровергает, что его самого готовы были избрать на пост вице-президента СССР.

Рефлексия Акаева поразительна. Мы разговаривали за пару недель до неожиданной смерти Ислама Каримова, о котором он говорил с нескрываемым уважением и даже с благодарностью. Акаев признавал, что в Киргизии он пользовался гораздо меньшим авторитетом, чем президент соседнего Узбекистана, и объяснял почему. Согласитесь, не каждый глава государства может позволить себе такое.

Сегодня Киргизия живет уже при пятом президенте. Плохо или хорошо это сказывается на стабильности в стране, но демократические процедуры, заложенные там в первые сроки акаевского президентства, все еще определяют тренд развития Киргизии и не дают ее правителям скатиться в тиранию.

— Киргизский Верховный совет избрал вас президентом в октябре 1990 года. Авторитет коммунистов был уже низок, а вы стали компромиссной фигурой. Как это случилось?

— Я думаю, на это было несколько причин. В Советском Союзе каркас власти составляла КПСС, и к 1990 году — тут вы абсолютно правы — партия уже почти потеряла влияние. Этот процесс начался после отмены шестого пункта Конституции СССР. Кстати, из кыргызской делегации — а это было около 60 народных депутатов СССР и примерно десять человек в Верховном совете — только мы с Чингизом Айтматовым проголосовали за отмену шестой статьи. И нам устроили такое!

— Вы голосовали за отмену шестой статьи?

— Да. Я был под большим влиянием межрегиональной группы, в которой руководящую роль играли академики Сахаров и [Юрий] Рыжов. Я дружил с Рыжовым. Он как старший товарищ по академии опекал меня. А еще он тесно общался с Борисом Николаевичем Ельциным. Кстати, я, будучи членом Верховного совета, поддерживал Ельцина, когда он баллотировался на пост председателя комитета по строительству, несмотря на то что руководство это запрещало. Но я провел работу и мобилизовал голоса среднеазиатских депутатов. Тогда и началась наша дружба с Борисом Николаевичем.

Так вот, после отмены шестой статьи авторитет партии был подорван. И первым результатом этого стало избрание Ислама Каримова президентом Узбекистана. Айтматов рассказывал мне, что Михаил Сергеевич был страшно возмущен, но ничего не мог поделать. После этого «свои» кандидаты начали избираться во всех республиках.

Еще одна причина, по которой никого из партийно-хозяйственной номенклатуры в Киргизии уже не могли избрать, это ошские события. Я, кстати, участвовал в процессе примирения киргизов и узбеков на протяжении всего лета 1990 года — в рабочую группу по урегулированию конфликта меня пригласил Айтматов, а его в Ош направил Михаил Сергеевич (Айтматов был его советником). Это было жаркое лето во всех смыслах: температура воздуха под 50 градусов и трагическая обстановка. Хотя, помню, встречали нас позитивно. К Айтматову у людей вообще отношение было потрясающее.

— Вероятно, к вам так относились, потому что вы не были представителями местной власти?

— Да. Но еще потому, что я был первым президентом Академии наук, который озаботился проблемами южан: при мне открыли южный филиал учреждения. А вся номенклатура тогда действительно спряталась, поэтому отношение к ним было никакое. Я вам перескажу один-единственный эпизод. Мы находились в городе Узген, где почти вся узбекская часть сгорела. Там собралось 50 тысяч человек, и приехал Абсамат Масалиев (первый секретарь ЦК Компартии Киргизии. — Прим. ред.) — его привезли на бронемашине. Когда он высунулся из нее, площадь в 50 тысяч человек взорвалась ревом. Он очень быстро забрался обратно и уехал. Таким образом вся партийно-хозяйственная номенклатура и потеряла доверие народа.

Когда в первом раунде [выборов президента Киргизской ССР] никто из кандидатов не получил большинства, назначили второй. Это было в октябре 1990 года. Меня тогда нашли в Москве — я был членом Верховного совета. Вечером звонят: «Завтра в десять часов выборы президента, ты должен прилететь». А мы со старшей дочкой пили чай у академика Александра Самарского — был такой великий математик. Я говорю: «Слушайте, во-первых, у меня нет плана преобразований, а во-вторых, я физически не могу появиться завтра — последний самолет улетел». А мы, говорят, все предусмотрели: есть ночной самолет в Ош, там будут люди с билетами, и ты из Оша в Бишкек прилетишь первым рейсом. Настойчиво звонили, требовали. Я говорю: «Никак не могу. Надо кого-то другого, из политических деятелей». — «Нет, должен ты, иначе мы тебя не пустим в страну». Что делать, пришлось! Помню, как меня потащили через депутатский зал аэропорта. Трап уже отходил, но самолет задержали по техническим причинам.

В парламенте в Бишкеке я был в десять утра. К тому моменту уже выдвинули одиннадцать кандидатов, но вдруг увидели меня: «А вот и Акаев пришел! Регистрируйте нашего кандидата!» Я шел от демократической фракции, и меня включили двенадцатым. Помимо меня тогда баллотировался секретарь ЦК по сельскому хозяйству. Помню, он когда меня увидел, сразу побежал на трибуну и заявил: «Необходимо дополнительное условие: все президентские программы должны быть на кыргызском языке». Я сразу понял, что это камешек в мой огород — никто никогда не слышал, как я говорю на кыргызском, зато все знали, что я 20 лет учился и работал в Ленинграде, и думали, что родным не владею. Но я-то окончил сельскую школу. И вот я выхожу двенадцатым и рассказываю о своей программе — на кыргызском. У секретаря по сельскому хозяйству аж челюсть отвисла. Так я выиграл во втором туре.

У меня не было ни команды, ничего. А мне говорят: «Нужно правительство назначать. Две недели вам на это хватит?» А время было такое — даже час медлить нельзя. После ошских событий ситуация в республике была просто катастрофическая. Говорю: «Я готов прямо сейчас представить». Пока слушал конкурентов, сидел и думал: «Боже мой, а если я побеждаю, что мне делать?» За каждым из кандидатов стояла группа депутатов, представлявших все регионы. Дальше рассуждал так: «Если всех [соперников] соберу, значит, и парламент будет с ними». Второе место занял Насирдин Исанов, к которому я относился с огромнейшей симпатией. Его я предложил в премьер-министры. Третье место — [Амангельды] Муралиев, промышленник. Я сказал: «Пусть будет секретарь по промышленности. А вот [Джумгалбек] Аманбаев, который хотел, чтобы на кыргызском выступали, пусть будет министром сельского хозяйства». И так все 11 получили посты. Все довольны, аплодисменты стоя. В тот же день мы сформировали правительство.

— Сколько времени оно просуществовало?

— Ну, менялись премьер-министры — Турсунбек Чынгышев (в 1992-1993 году. — Прим. ред.) был, потом Апас Джумагулов (с 1993 по 1998 год. — Прим. ред.). Основной костяк просуществовал почти до 1995 года.

— Вашу кандидатуру в президенты предложил Чингиз Айтматов?

— Всегда это путают. Чингиз Айтматов предложил мою кандидатуру в спикеры от кыргызской делегации в Верховном совете СССР. А в президенты меня выдвинула демократическая фракция кыргызского парламента.

— Существует легенда, что Айтматова и самого предлагали в президенты Киргизии.

— Я лично его предлагал.

— Это на каком этапе? Еще до первого-второго туров выборов?

— Да, еще в сентябре 1990-го. Я тогда мог регулярно встречаться с Михаилом Сергеевичем в Москве — он ко мне относился с симпатией. Я говорил: «Михаил Сергеевич, у нас тоже будут выборы. Очень сложная ситуация, лучше бы вы сами Айтматова назначили». А он сказал: «Он нам нужен здесь». И, главное, сам Айтматов не хотел.

— А как Горбачев отнесся к вашей кандидатуре?

— Отнесся позитивно. Но он узнал об этом постфактум.

— Но Горбачев же знал, что предстоят выборы президента Киргизии. Неужели он никак не контролировал процесс?

— Нет, никак. Он тогда уже не контролировал республики. Всецело был занят общесоюзными проблемами.

— А правда, что он предлагал Нурсултану Назарбаеву быть последним премьер-министром Союза?

— Да, мы это обсуждали. В ходе новоогаревского процесса президенты говорили Михаилу Сергеевичу, что после подписания нового договора нужно будет сформировать новое правительство. И желательно, чтобы во главе был кто-то из нашего состава — вот, мол, пожалуйста: экономист, промышленник Назарбаев, самый достойный.

— Еще говорили, что вам он предлагал быть вице-президентом Советского Союза.

— А вот это уже миф. Предполагаю, что он возник таким образом. 19 августа я выступил против ГКЧП, а 26 августа была внеочередная сессия Верховного совета. Первым говорил Руслан Хасбулатов. Потом Михаил Сергеевич подчеркнул, что Аскар Акаев был одним из немногих, кто выступил против ГКЧП и поддержал законную власть, и мне тоже дали слово. А третьим выступал Анатолий Собчак. В перерыве за чаем мы все оказались рядом — Михаил Сергеевич, Анатолий и я. С Собчаком мы тоже дружили по межрегиональной группе, к тому же я долго жил в Ленинграде, так что он ко мне хорошо относился. Собчак сказал: «Михаил Сергеевич, смотрите, Аскар Акаевич такой талантливый, способный. Чего ему делать в республике? Надо предоставить ему работу на союзном уровне». Михаил Сергеевич ответил: «Конечно, можем подумать, если он хочет». А я говорю: «Я только-только избрался президентом. Я, конечно, крайне благодарен, но лучше поработаю на родине». Вокруг нас были люди, так что этот разговор потом распространился. Но все началось с одной фразы Собчака.

— Считается, что ошские события — один из ключевых эпизодов, подтолкнувших Советский Союз к развалу. Хотя называют разные причины: неспособность выдержать гонку вооружений с Америкой, падение цен на нефть в 1980-е годы…

— Падение цен на нефть — одна из основных причин, конечно.

— А еще война в Афганистане, катастрофа в Чернобыле и ее последствия.

— Совершенно верно. Еще Спитакское землетрясение. Я был там в командировке, это было ужасно. Кроме того, развалу способствовали этнические конфликты: Карабах, Абхазия, ферганские события в Узбекистане, Ош. Я считаю, Михаилу Сергеевичу тотально не везло.

— Но ошские события были катализатором всех дальнейших событий в Киргизии.

— Да, совершенно верно. Три тысячи человек погибло. Ош, Узген, Ноокат — вся Ошская область.

— Вы анализировали, почему Ош случился именно в тот момент, когда начала слабеть центральная власть?

— Я не вдавался в это. Я все силы бросил на то, чтобы ликвидировать последствия трагедии. Огромную роль сыграли в этом и Михаил Сергеевич, и Чингиз Айтматов, и Каримов. Он приезжал в Ош регулярно до 1997 года, и, если бы вы тогда спросили узбеков, живших на юге Кыргызстана, кто их президент, они бы ответили, что Каримов. Я его сам приглашал: «Ислам-акя, надо приехать в Ош». Меня, конечно, критиковали за то, что я к нему так обращаюсь. Но ведь мы на Востоке, я младше, разница велика, а он мудрый человек. Почему нет? Я до сих пор к нему испытываю уважение. Когда мы впервые вместе с Каримовым вышли к ошским узбекам — а их собралось 100 тысяч человек, — Каримов сказал: «Вот мой друг. Он искренне хочет, чтобы здесь все было спокойно». И они хором ответили, что поддерживают Акаева.

— В середине 1990-х я ездил из Бишкека в Торугарт и проезжали через Нарын на китайско-киргизской границе. Сопровождавший меня майор-таможенник спросил: «Скажите, а вы знакомы с Каримовым, президентом Узбекистана?» Я ответил, что знаком. «А вы видели его лично?» «Видел не раз, встречался», — отвечаю. «Вот бы нам такого президента!»

— Я же говорю. Тогда на юге Киргизии всюду — но особенно в узбекской части — президентом считали его. Меня признали только к концу 1990-х, когда установилось крепкое межэтническое согласие и когда мы там открыли узбекские университеты и школы — Но все равно отношения с Ташкентом, с Каримовым складывались тяжело. — Нет, у меня с ним всегда были хорошие отношения.

— А когда были проблемы с поставками узбекского газа в Киргизию?

— Вы знаете, я получал самый дешевый газ в Средней Азии — 42 доллара за тысячу кубометров. Причем я был единственный, кому Ислам-акя разрешал 50% товарного покрытия. То есть мы платили 21 доллар.

— А чем вы расплачивались в качестве бартера?

— Электроэнергией. Мы тогда экспортировали много электроэнергии. Вообще я считаю, что колоссальная ошибка [Алмазбека] Атамбаева (нынешний президент Киргизии. — Прим. ред.) в том, что он испортил личные отношения с Каримовым. Что я делал? Я каждую осень в конце августа или в сентябре звонил ему: «Ислам-акя, хочу приехать, навестить вас, обсудить накопившиеся вопросы». Я всегда приезжал, и мы находили взаимопонимание.

— И он знал зачем.

— Да, мы решали вопросы. И никаких перебоев не было; все проблемы с газом начались после меня. А самый дорогой газ, к слову, получал Рахмон.

— Ну, это отдельная история — отношения между Душанбе и Ташкентом.

— Я всегда исходил из того, что соседей, как и родителей, не выбирают. Поэтому я старался строить добрые отношения с соседями — с Ислам-акя, с Рахмоном (я ему много помогал в трудные годы). А с Сапармуратом Атаевичем [Ниязовым] у меня отношения были еще лучше, потому что мы оба учились в Ленинграде. Два наших старших лидера — Каримов и Назарбаев — подтрунивали над ним, называли его шутя «наш Супермурат». А я был с ним вежлив, поэтому он ко мне относился по-доброму. В общем, со всеми соседями, включая Китай, у меня всегда были хорошие отношения.

— Вы математик, занимались математическими моделями. Вам как аналитику могла прийти в голову мысль, что в конце 1980-х все идет к развалу Советского Союза?

— Категорически нет. Я вообще-то советский человек и до сих пор по менталитету остаюсь им. Я вам расскажу о двух случаях, которые у меня вызвали возмущение, хотя к людям, ответственным за них, я питал огромное уважение и симпатию. Первый. Моим учителем был академик Юрий Денисюк — великий ученый, изобретатель трехмерной голографии. Он не получил Нобелевскую премию по физике только из-за того, что все его труды были засекречены. Он много раз приезжал в Кыргызстан, любил походы, мы путешествовали по горам. И в конце 1970-х он мне сказал, что этой стране жить недолго: еще 10–15 лет — и Советский Союз потерпит крах. Я говорил: «Юрий Николаевич, ради бога, давайте так, чтобы вас никто не слышал, а то нас всех сейчас лишат гражданства и выселят». Денисюк был гений, но он был обижен на советскую власть за то, что Нобелевскую премию за изобретение голографии получил другой физик — Габор (а у него был более простой вариант), и мы все это понимали. И второй случай. В Ленинграде я ходил на лекции Гумилева: слушал его историю гуннов, древних тюрков… Во время одного из выступлений Гумилев рассказывал, что через 10–15 лет стране придет конец. «Хоть это и больно мне, — говорил он, — я же евразиец!» Эти два человека буквально предсказали конец советского государства. И это было потрясающе, хотя лично я был против.

— Когда в 1990 году вы стали президентом еще советской Киргизии, в чем вы видели свою задачу? Просто укрепить власть? Вы ведь тогда еще и оппонировали Компартии.

— К тому времени у меня было четкое видение того, куда вести страну, какие реформы в экономике осуществлять. Может быть, многое я с политической точки зрения делал неправильно. Я даже партию свою не создал, которая могла бы меня потом защитить. Но, что касается экономики, у меня была хорошая программа. Еще в Москве в Верховном совете я записался в комитет по экономическим реформам, понимая, что это главное на данном этапе. И я трудился: днем — в Верховном совете, а вечером и ночью штудировал Шумпетера, Кейнса, всех классиков рыночной экономики. Я работал в комитете, который возглавляли академик Олег Богомолов (царство ему небесное) и Павел Бунич — выдающийся экономист, чью школу я прошел. А еще там была железная литовская леди Казимира Прунскене. Среди советских экономистов было мало тех, кто разбирался именно в рыночной экономике. Я тогда прочел, как делать земельную реформу — мы же все-таки аграрная республика. Изучил труды Александра Чаянова (экономист, социальный антрополог, автор междисциплинарного крестьяноведения; в составе Госплана в 1920-е готовил первый план восстановления сельского хозяйства. — Прим. ред.) — его, как вы знаете, расстреляли в 1930-е, и реформы в СССР так и не провели. Зато я потом провел. Сначала в Кыргызстане, а потом опыт переняли наши коллеги в Армении.

— В каком году?

— Это были 1990–1993 годы. Но сначала нужно было укрепить власть, выдержать схватку с Компартией — тогда она у нас была мощная. Они даже в августе во время ГКЧП радовались, пили шампанское, говорили: «Наконец-то крышка Акаеву, сейчас избавимся от него!» — и писали ГКЧП на меня доносы. Когда мы приступили к реформам, первая была монетарная: мы ввели свою валюту еще до России. Я понимал, что Россия рано или поздно отключит нас от рублевой зоны, и опередил ее, поэтому выиграл. Ельцин злился на меня за это, но потом все прошло. Киргизский сом был введен 10 мая 1993 года — к этому времени у меня были отпечатаны все банкноты. Реализовать это удалось так. В Киргизии было золотое месторождение, и там был маленький золоторудный комбинат. У нас оставалось примерно полторы тонны золота, но не аффинированного (не очищенного от примесей. — Прим. ред.). Аффинаж обычно осуществляли в Новосибирске, а я эти полторы тонны перевез в Швейцарию. Там мы провели аффинаж и заложили золото в швейцарский банк UBS. В парламенте это дело раскрутили: почему в Швейцарию? Акаев на себя что-то записал? А мне нужна была валюта, чтобы напечатать банкноты в Лондоне — это было дорогое удовольствие. В итоге уже к концу 1992 — началу 1993 года несколькими рейсами в Бишкек завезли банкноты. Мы хранили это в тайне — я ждал удобного момента ввести валюту.

— Изначально за четыре сома, я помню, давали доллар.

— Да, сом в Средней Азии ходил почти как доллар. — То есть некоторое время была твердая киргизская валюта. — И довольно долго. С ее помощью мы победили инфляцию, а соседи колоссально проиграли, потому что им сбросили рубли, которые в России обесценились после реформы. Помню, через месяц после того, как мы ввели сом, в июне, мы собирались в Ташкенте, и там Борис Николаевич как раз выразил мне свое возмущение. А что мне ему сказать? «Виноват, Борис Николаевич, хотите — секите голову»? Не мог же я объяснить все как есть. И два соседа (Каримов и Назарбаев) мне говорили: «Слушай, ты что делаешь? Ты сам себе подписал приговор, осенью будешь ходить с протянутой рукой. Считай, что твоя карьера закончена». А вышло наоборот. В июле или в августе Россия провела деноминацию, и все старые рубли выбросили в Казахстане и Узбекистане. Конечно, соседи после этого начали винить меня: «Что же ты нас не предупредил! Борис Николаевич к тебе хорошо относится — наверное, он тебя предупредил». Но ничего подобного не было — я им говорил, просто ко мне не прислушались.

Теперь о сельском хозяйстве. Реформа проходила, по Чаянову, в два этапа. В первую очередь мы приняли закон о фермерских хозяйствах — то есть мы первыми вернули частную собственность на землю. Раздали значительную часть, но в Чуйской долине (земли на севере Киргизии. — Прим. ред.) мне помешал своим авторитетом [Апас] Джумагулов. Он был тогда премьером (с 1993 по 1998 год. — Прим. ред.) и уверял, что местные хозяйства — крепкие и их нельзя дробить. В итоге, как их у нас называют, красные директора разобрали самые лучшие земли и технику. Зато на юге — в Нарыне, Таласе и на Иссык-Куле — сельчане утверждали разделы на сходах и по справедливости.

— И это сработало?

— Сработало. Можно сказать, благодаря этому Кыргызстан выжил. И самое главное: мы дали землю всем, включая наших узбеков, и это сплотило население. А потом на юге страны выстраивались очереди по тысяче человек — жители из узбекских селений хотели поработать на наших землях. И наши фермеры нанимали их на сезон.

— Вашим союзником против Компартии тогда было Демократическое движение Кыргызстана (ДДК). С его помощью вы смогли побить коммунистов так, что на некоторое время Компартия даже была запрещена. Впрочем, потом вы вынуждены были разрешить ее деятельность без права на старый, советский бренд.

— Да, совершенно верно.

— Получается, Демократическое движение Киргизии ставило целью только победу над коммунистами — в отличие от народных фронтов в других республиках, требовавших самоопределения или даже государственной независимости.

— Да, и когда коммунисты ушли из политического поля, демократическое движение тоже сошло на нет. Впрочем, потом я все же привлек всех лидеров ДДК во власть — как на местах, так и на центральном уровне. В отличие от Эмомали Рахмона, я со всеми лидерами сотрудничал. Другое дело, что кто-то из них потом уходил в оппозицию, был недоволен и так далее.

— Вы умели договариваться?

— Договаривался, да. Даже с первым, как у нас его называют, «легендарным» парламентом, который меня избрал президентом. Я считаю, что я работал с ним очень добросовестно. Почти каждое утро приходил в парламент и отвечал на все вопросы. Я считал своим долгом поддерживать согласие в парламенте, чтобы там не назревало переворотов и прочего. Потому что, как вы помните, в парламенте заседали два бывших генсека: [Турдакун] Усубалиев и [Абсамат] Масалиев. Все депутаты — их воспитанники. Можете себе представить? Масалиев категорически меня не воспринимал, считал, что я выскочка и меня надо убрать. Усубалиев тоже относился с холодком. Но что я сделал? Я не позволял никому бросать камни в прошлое и в этих двух аксакалов лично. Я вернул им дачи, выделил обоим автомашины. Масалиев как меня всю жизнь критиковал, так и ушел с критикой, а Усубалиев мнение изменил — думаю, из-за моего внимательного отношения. Когда отмечали его юбилей — то ли 80-летие, то ли 90-летие, — я вручил ему героя Кыргызской Республики, ему было приятно. И он действительно этого заслуживал.

— А почему у вас не получилась декоммунизация? Ведь Киргизия — одна из немногих республик, где запрет на деятельность Компартии был закреплен законодательно.

— Нет, законодательно не был. Был мой указ после ГКЧП, но потом я сам же его и отменил — признал, что это была ошибка.

— Вы не хотели охоты на ведьм?

— Изначально я просто поддался давлению окружения. Юристы мне говорили, что сейчас — удобный момент, надо закрыть вопрос. Я не знаю, какова сейчас судьба Компартии… Нет, это была ошибка.

— ГКЧП — очень важный момент в истории Киргизии, единственной страны в Центральной Азии, которая категорически не подчинилась его указам. Как я понимаю, в этом была заслуга Феликса Кулова, который тогда повел себя решительно (в начале 1990-х был министром МВД; по итогам «Тюльпановой революции» 2005 года стал премьером Киргизии, через год был смещен с этой должности президентом. — А.Д.).

— Очень решительно. Достойный генерал.

— В своих воспоминаниях он пишет, что ему звонил командующий Среднеазиатским округом и угрожал…

— И ему звонил, и мне звонил, говорил, что они введут танки, если мы будем делать что-то не то…

— И командующий Панфиловской дивизией звонил.

— Совершенно верно, одна из ее частей дислоцировалась под Бишкеком.

— А Варенников (генерал Валентин Варенников в 1994 был единственным подсудимым по делу ГКЧП, отказавшимся принять амнистию. — Прим. ред.) тоже звонил?

— Нет. Он командовал Сухопутными войсками СССР и ездил тогда к Леониду Кравчуку. Я должен сказать, что у меня были прекрасные отношения с Горбачевым и Ельциным; фактически я обязан Горбачеву тем, что стал политическим лидером (все-таки я был профессиональным научным работником). А в 1990 году он даже направил меня с посланием к Бушу. Почему-то из всех президентов он доверил это мне, и я поехал в Вашингтон.

— Вы тогда уже были президентом Киргизии?

— Да, это было поздней осенью 1990 года. Горбачев пригласил меня и сказал: «Я хочу вам дать поручение. Вы — одно из новых лиц нового Союза, поэтому я хочу, чтобы вы съездили». Буш-старший принимал меня в Овальном зале. Я вручил ему послание Горбачева — тот просил помочь с кредитами, экономическая ситуация была страшная. И другие президенты потом мне завидовали: «Почему это вдруг ты? Любимчик?» Буш принял меня тепло. Представьте себе президента маленькой Кыргызской Республики в Овальном зале! Тем не менее кредитов не дал.

Последний визит Михаила Сергеевича Горбачева в Кыргызстан случился в ноябре 1991-го, перед подписанием нового ослабленного договора и после путча, когда о конфедерации уже не было и речи. Михаил Сергеевич боролся за номинальное место президента, чтобы хоть символически, но сохранить Союз. Когда мы закончили работать над договором — в начале двадцатых чисел ноября — он подозвал меня: «Аскар, я слышал, что у тебя успешно идет земельная реформа…» А мы тогда как раз были передовиками, появились первые фермерские хозяйства, они преуспевали. Он захотел посмотреть, как это работает, и поехал к нам. Как я понял, ему просто надо было развеяться. Видимо, учитывая свою симпатию к Айтматову, он избрал для этого Кыргызстан. Он пробыл здесь целый день и довольный улетел.

А наша дружба с Борисом Николаевичем, как я уже сказал, началась через межрегиональную группу. Первый визит после инаугурации он совершил тоже к нам — это было 22 июля 1991 года. Соседей это очень обидело, но когда они спросили: «Борис Николаевич, как же так? Обычно президент России начинал с Киева или по крайней мере с Ташкента, Алма-Аты. А вы поехали куда-то в захолустье», — он ответил: «Вы не обижайтесь. Когда мне было трудно в 1990 году в парламенте, меня единственный Акаев и поддерживал».

У нас с Ельциным в тот визит был очень откровенный разговор. Борис Николаевич сказал: «Аскар, нам рано успокаиваться. Ты знаешь, вокруг Михаила Сергеевича собрались такие силы — КГБ и другие силовики, которые хотят переворота». И мы договорились, что будем поддерживать друг друга. Но что я мог? Моя поддержка могла быть только моральной. И еще один факт. 16 августа, за три дня до путча, мне из Фороса позвонил Михаил Сергеевич: «Аскар, как настроение?» Я говорю: самолет готов, 19-го вылетаю на подписание договора. А он дальше спрашивает: «Аскар, а как там твои соседи?» Я говорю: «Говорил с Назарбаевым. Все настроены позитивно, все летим 19-го». Он: «Вот встретимся в Москве, подпишем договор, и пойдет у нас новая жизнь, полегчает». Он был очень оптимистично настроен. И когда 19-го объявили, что он болен, я сразу, конечно, понял, что это переворот. И я помнил разговор с Ельциным, что силовики только и ждут момента. В этой ситуации я считал своим долгом поддержать Горбачева и Ельцина.

— Как вы вообще встретили Беловежские соглашения? Как узнали про них, и какая у вас была реакция?

— За неделю до беловежских событий я общался с Борисом Николаевичем, рассказывал, что приезжал Михаил Сергеевич. Он мне сказал: «Мы сейчас собираемся, лидеры трех республик, чтобы согласовать позиции по договору». Я не подозревал. Они всегда были за ССГ, это была их формулировка — Союз суверенных государств. Ну а где суверенные государства, там нет места центру. Поэтому Горбачев боролся, чтобы новый Союз был не «суверенных государств», а «демократических суверенных государств» — когда есть демократия, центру остается хотя бы номинальное место.

— А в первом варианте договора, который собирались подписать 20 августа, ему было место?

— Потрясающий документ был выработан. Мы всю весну над ним работали, и там все было замечательно: Союз сохранялся на конфедеративной основе. Лидеры республик получали все, что хотели, — экономическую и, самое главное, кадровую самостоятельность. Кадровый вопрос всех волновал сильнее всего: «Мы не хотим ездить в Москву согласовывать кандидатов». Михаил Сергеевич согласился: «Ради бога, назначайте сами».

— Но шесть республик не участвовали в новоогаревском процессе.

— Этого я не помню. Прибалтов не было точно. Иногда говорят еще про Кравчука, но я свидетельствую: Кравчук был готов подписать этот документ. Это уже потом, после ГКЧП, он сказал, что теперь надо просить разрешения украинского народа, и объявил референдум. ГКЧП, конечно, похоронил Союз. Одного я не понимаю — и не спросил Михаила Сергеевича: почему он отложил подписание договора на август? Ведь мы закончили в июле; надо было сразу же созывать внеочередную сессию Верховного совета, а потом ехать отдыхать. Я считаю, он зря тянул целый месяц.

— То есть вы не подозреваете его в сговоре с ГКЧП? И фальши в разговоре с вами 16 августа вы тоже не почувствовали?

— Нет. Я анализировал эту ситуацию. В Союзном договоре больше всех был заинтересован Михаил Сергеевич, он мог сохранить себя только так.

— И накануне Беловежья в разговоре с Ельциным тоже не почувствовали, что там что-то готовится?

— Нет, не почувствовал.

— То есть это все-таки был экспромт со стороны команды Бориса Николаевича? Шушкевич рассказывал, что они приехали, сели разговаривать и Бурбулис предложил подписать формулировку, согласно которой СССР как геополитическая реальность прекращает свое существование.И Шушкевич сказал первым, что он готов. После этого уже выступил Ельцин. То есть если была какая-то сценарная разработка, то она стала достаточно неожиданной для Шушкевича.

— Вполне возможно. Они говорят, что эта идея пришла спонтанно — там, на месте.

— Вы с Горбачевым потом, после декабря 1991-го, встречались?

— Да, в 1994 году я пригласил Михаила Сергеевича в Киргизию. Айтматов обратился ко мне с предложением провести еще один Иссык-Кульский форум (международный неправительственный форум интеллектуалов, учрежденный Айтматовым в 1986 году. — Прим. ред.) и пригласить туда нобелевских лауреатов. Ему нужна была поддержка для получения Нобелевской премии. Михаил Сергеевич приехал, мы провели мероприятие, а потом они с Чингизом Айтматовым поехали на Иссык-Куль и отдыхали там неделю. Я, естественно, принимал Михаила Сергеевича со всеми почестями. Хотя наши меня критиковали: мол, зачем все это нужно, Горбачев ведь угробил СССР. Но я восточный человек, всегда тепло встречал гостей и тепло провожал. А через месяц-другой был саммит СНГ, сейчас уже не помню где… Стоят там в центре Борис Николаевич, Назарбаев — ну, по рангу все, — Каримов, Рахмон. И я подхожу к каждому: кто-то обнимает, кто-то просто жмет руку.

Подхожу к Борису Николаевичу, он руки не подает. Я сразу смекнул, в чем дело. Ну а потом вечерком подошел к нему и сказал: «Борис Николаевич, он же пенсионер. Ну провели Иссык-Кульский форум, ну встретил я его… Но ведь когда он был президентом, я вас поддерживал, выступал в Верховном совете». Все равно Ельцин был обижен. Но потом, когда он сам стал пенсионером, отдыхал только у нас на Иссык-Куле — приезжал три года подряд. На третий год как-то сидим, по бокалу винца выпили. Он говорит: «Зря я на тебя тогда обижался по поводу Горбачева. Вот видишь, теперь я пенсионер и сам к тебе езжу». Я говорю: «Вы что, Борис Николаевич, вы всегда были правы. Это только Егор Лигачев (секретарь ЦК КПСС в 1983–1990 годах, член Политбюро в 1985–1990-х годах. — Прим. ред.) говорил: „Борис, ты не прав“».

— А что за история о том, что он якобы играл деревянными ложками у вас на голове?

— Да ну что вы! Это выдумки какие-то. Борис Николаевич никогда себе ничего подобного не позволял. Я должен сказать, что он, наверное, чувствовал свою вину за распад СССР. Но что касается СНГ, я считаю, в укреплении союза он сыграл ключевую роль. Он всегда относился к коллегам очень внимательно, выслушивал все проблемы, старался помочь, поддержать. Ни словом, ни взглядом никого не обидел, всегда шел на компромиссы.

Когда Союз развалился, заказы прекратились, промышленность остановилась, было страшно. Мне казалось, что в составе большого могучего государства все-таки комфортнее. Поэтому я старался поддерживать наилучшие отношения с Россией. Если помните, мой лозунг был: «Россия дана нам богом и историей». С Борисом Николаевичем мы открыли Славянский университет (Киргизско-российский славянский университет имени Б.Н. Ельцина. — Прим. ред.) — сейчас это один из лучших вузов не только в Кыргызстане, но и в Средней Азии.

Аскар Акаевич Акаев

Родился в 1944 году в селе Кызыл-Байрак (Чуйская область Киргизии). С 1989 по 1990 год — президент Академии наук Киргизской ССР. С 1990 по 2005 год — президент Киргизской республики (до 1991 года — Киргизской ССР). Бойкотировал действия ГКЧП на территории Киргизии. Участвовал в создании СНГ, способствовал принятию Киргизии в члены ООН.

Интервью состоялось в августе 2016 года.

Права на книгу Аркадия Дубнова «Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик» принадлежат фонду наследия Егора Гайдара с сохранением копирайта.

Источник фото


Публикации по теме:

Александр Дынкин: «Трудное настоящее заставляет обращать взгляды назад»
Бывший помощник премьер-министра Евгения Примакова экономист Александр Дынкин вспоминает о просчётах руководства позднего СССР
Николай Рыбаков: Почему Советский Союз в России все еще жив
Николай Рыбаков доказывает, как в практике современной российской власти сохраняются подходы советского руководства

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne