Назар Суюнов, бывший зампред Совета министров Туркменистана: «Я объявил народу, что мы можем быть вторым Кувейтом»

05.07.2021

Туркмения — богатейшая республика Средней Азии, если судить по доле ВВП на душу населения. Это связано с огромными запасами газа и других полезных ископаемых. Однако стать вторым Кувейтом ей так и не удалось, Туркмения оказалась в XXI веке на грани голодных бунтов, страной сменяющих друг друга карикатурных диктаторов. В полном соответствии с мнением этнографа Шохрата Кадырова Туркмения остаётся «нацией племён», где различные кланы борются между собой за власть и влияние. В советские годы эта борьба уравновешивалась союзным центром, однако после прихода независимости её президент Сапармурат Ниязов получил неограниченный доступ к обогащению. О том, как Туркмения воспользовалась неожиданной независимостью, вспоминает бывший заместитель председателя Совета министров Туркменистана Назар Суюнов

Назара Суюнова я знаю много лет. Впервые встретил его в конце 1990-х на встрече правозащитников и диссидентов, выходцев из постсоветских республик Центральной Азии. Потом многие из них эмигрировали еще дальше, в Европу или США, но Суюнов остался в Москве.

Встречались мы тоже в Москве (замечу, что ни один из бывших руководителей центральноазиатских республик СССР, с которыми мне довелось беседовать в рамках этого проекта, не живет на родине, за исключением Акбаршо Искандарова, экс-спикера таджикского парламента). Собираясь на интервью, я не ожидал услышать сенсационные подробности, касающиеся обстоятельств выхода Туркмении из состава Союза. Казалось, что я все уже знаю от Бориса Шихмурадова, другого бывшего туркменского вице-премьера и министра иностранных дел, с которым мне довелось дружить. Сегодня его судьба неизвестна: он исчез в туркменской тюрьме после того, как был обвинен в организации покушения на президента Туркмении Сапармурата Ниязова и приговорен к пожизненному заключению. С тех пор и мне заказана дорога в эту страну — я проходил по делу о покушении на Туркменбаши Великого (так Ниязов велел себя называть) в качестве соучастника, друга главного заговорщика.

По поводу Суюнова я ошибался. Он прояснил многое из того, что казалось мне загадочным в туркменских реалиях. Например, по словам Суюнова, вся внутренняя политика Туркмении и советского, и постсоветского периодов строилась на племенном соперничестве, но если в годы СССР противостояние сдерживал центр, то в 1990-е у власти оказались представители ниязовского племени, ахал-теке, которым никто не смог ничего противопоставить. О том, что «Туркмения — нация племен», я знал из книги туркменского этнографа Шохрата Кадырова, но подтверждение этого факта от политика — аргумент совершенно другого уровня.

Для Ниязова распад Союза стал нежданным подарком. Освоившись в роли главного туркменского начальника, над которым перестал довлеть союзный центр, он стал обогащаться. Спустя четверть века Туркмения так и не стала «вторым Кувейтом» — более того, страна оказалась на грани голодных бунтов. Недавно в британском The Economist вышла статья о том, что на счетах в Германии лежат 23 миллиарда долларов, переведенных от туркменских вкладчиков.

— Вам когда-нибудь до декабря 1991 года приходила в голову мысль, что СССР может распасться, а Туркмения станет независимым государством?

— Нет. Но в Академии общественных наук, которую я окончил в 1982 году, уже тогда спорили, как оценивать деятельность субъектов Российской Федерации и союзных республик, и озвучивалась мысль, что нужно перестать судить их по объему реализации продукции. Вообще недовольство среди политического руководства и народа Туркменистана в то время было связано в первую очередь с экономическим устройством. К примеру, Туркменистан в те годы был ведущим поставщиком тонковолокнистого хлопка, каракулевой шкурки, ковров ручной работы, солодкового корня, коконов тутового шелкопряда. Все это шло на экспорт, но от реализации этой продукции валюту от Союза мы не получали.

Мы поставляли каракулевые шкурки в Москву по цене пять рублей за штуку, а там их красили и продавали уже по 25 рублей, и налог с оборота оставался у них. При этом у нас было около пяти миллионов особей мелкого рогатого скота, но из-за необходимости заготавливать огромное количество шкурок мы были дотационной республикой, которая нуждалась в поставках мяса. То есть вся наша продукция была валютообращающей, востребованной на рынках, при этом бюджет республики был дотационным и формировался из центра. А за экономические достижения центр нас поощрял всегда только морально: ордена, медали, почетные грамоты. Даже председатель Совмина Туркмении Чары Каррыев возмущался, почему ему заработную плату утверждают из центра.

Еще один пример. Из всех республик СССР только мы и Россия обладали природным газом. Несмотря на это, работники газовой и нефтяной отрасли в Туркменистане проживали в бараках и передвижных домиках, а в некоторых областях не было ни канализации, ни средств связи. Потому что деньги на эту сферу республике опять же выделял центр, по остаточному принципу. Но, зная обо всем этом, политическое руководство Туркменистана боялось обвинений в «местничестве» и не выносило проблемы на съезды и пленумы ЦК КПСС и сессии Верховного совета.

— То есть в те годы вы в академии поднимали вопрос о большей самостоятельности и больших правах республик?

— Абсолютно верно. И не только мы. В 1974 году здесь, в Москве, я окончил Институт управления народным хозяйством, где уже тогда разрабатывали идею экономико-математического метода управления народным хозяйством. Этот институт создал Алексей Николаевич Косыгин (председатель Совета министров СССР в 1964–1980 годах. — А.Д.), он собрал со всего Советского Союза специалистов в возрасте до 45 лет и организовал для них обучение. Он хотел что-то изменить, предлагал, например, сократить количество союзных министерств и дать больше полномочий субъектам РФ и союзным республикам. Но эти реформы без поддержки бюро ЦК КПСС так и не были реализованы.

— Но, получается, в ходе тех разговоров в Академии общественных наук (или где-то еще) мыслей о независимости Туркмении все равно не возникало?

— Абсолютно нет. И я вам скажу почему. В 1936 году, когда я родился, основатель Туркменской республики Недирбай Айтаков вместе с Кайгысызом Атабаевым, тогдашним премьер-министром Туркмении, хотели добиться прописанного в Конституции права на самоопределение: изменить политическую систему, обрести большую самостоятельность. И были за это наказаны. Их расстреляли.

— В Туркмении вообще заметили горбачевскую Перестройку? Кажется, тогда в республике позиции коммунистической партии были незыблемы. У вас даже после отмены шестой статьи Конституции ничего не изменилось.

— В ходе перестройки практически всех первых секретарей в ЦК Компартии союзных республик стали заменять. Автоматически за этим следовала замена и председателей местных облисполкомов, и руководителей предприятий. Приходили новые кадры и тащили за собой своих. И это сказалось на республике отрицательно.

— Вы хотите сказать, что, когда Михаил Горбачев вернул Ниязова во власть, тот везде поставил своих людей? Но так бывает всегда, разве нет?

— Да, но есть одно важное обстоятельство. В азиатских республиках, в частности в Туркменистане, нации племенные. У нас пять компактно расположенных областей, и в каждой живет свое племя: теке, йомуды, гоклены, эрсары или алили. Я, например, из западного, прикаспийского племени, это балканский клан, западные йомуды. На протяжении веков области враждовали между собой, и только когда Российская империя начала осваивать закаспийский Туркестан и ханы крупных племен добровольно перешли под ее покровительство, вражда прекратилась. Но такие предпосылки не могли не сказаться на дальнейшем государственном устройстве и политической системе Туркменистана.

Когда Ниязов стал секретарем ЦК КПТ, а позже президентом страны, он начал расставлять представителей своего клана ахал-теке на все должности, во все силовые структуры. В Туркменистане все города и поселки представляют тот или иной внутриклановый тейп, поэтому, естественно, имели место нетерпимые, неприязненные отношения: клановый шовинизм присутствовал по определению. А поскольку в 1991 году мы дали клятву…

— Вы — это кто? И что значит дали клятву?

— Заместители председателя Совета министров Туркменистана. Мы поклялись у могилы пророка Мухаммеда в Медине, что не будем выставлять свои кандидатуры на предстоящих в 1992 году выборах президента страны. Об этом нас попросил Ниязов. Сказал: Назар, давай ты будешь первым. Думаю, он обозначил меня первым, зная, что у меня высокий авторитет и среди элиты, и среди народа. В итоге эта клятва развязала Ниязову руки: он продолжил ахализацию госаппарата и создал условия, чтобы руководить республикой пожизненно.

— А зампреды были из другого племени?

— Конечно. Из Ташаузского округа, то есть йомуды.

— То есть он брал клятву только с тех, кто не представлял племя теке?

— Да.

— А кого-то еще, кроме ваших соплеменников, он об этом просил?

— Конечно. Изначально, чтобы не было конфликтных ситуаций, зампреды Совмина назначались от каждой области. Одновременно они являлись губернаторами своих областей (по-туркменски велаятов). И каждый губернатор велаята представлял свое племя. Потом Ниязов начал с ними расправляться, убирать по одному. Начал с марыйского, потом принялся за балканский.

— Как обстояли дела с экономикой в Туркменистане после распада СССР?

— Россия перестала быть донором в развитии экономик бывших союзных республик и оборвала экономические связи введением собственного рубля. Этот шаг подтолкнул другие бывшие союзные республики, в том числе Туркменистан, к созданию своих национальных валют. Произведенную продукцию мы стали сбывать по навязанной бартерной схеме, но решение о бартерных сделках было не в интересах государства и народа. Оно заложило основу для развития коррупции, охватившей верхний эшелон власти и убившей рыночные отношения в зародыше, и нанесло первый удар по накоплению начального национального капитала.

— В январе 1990 года народное демократическое движение «Агзыбирлик» провело демонстрацию у здания парламента Туркмении. Они протестовали против запрета своей деятельности. Организаторов судили, а после власть ограничила регистрацию всех самодеятельных объединений в республике. Это противоречило тому, что происходило в Москве, где в то время позволяли свободу слова, политических демонстраций и организаций.

— Надо сказать, что впервые подобные организации возникли в Балканском велаяте, в городе Небит-Даге, и в марыйском райцентре Ёлётен. Молодые ребята, которые были недовольны тем, что местных руководителей назначает центр, Ашхабад, стали объединяться: они громили магазины и все, что попадалось под руку. И только потом в Ашхабаде появился «Агзыбирлик». В столице это была интеллигенция — ребята из Академии наук, профессиональные ученые. Тогда Ниязов, естественно, испугался и попытался каким-то образом привлечь их во власть, призывал действовать вместе. Я к ним даже обратился.

— Вы тогда были вице-премьером?

— Да. Я сказал членам «Агзыбирлик»: «У вас нет никакой экономической программы, давайте я вам помогу». И действительно помог составить программу развития движения и решения социальных вопросов.

— Это Ниязов попросил вас им помочь?

— Нет, Ниязов не просил.

— Как вы могли проявить такую инициативу, не спросив у Ниязова разрешения?

— Я никогда не спрашивал у него разрешения, я был самостоятельный. Ну, кто такой Ниязов? Он попал наверх случайно, и я всегда был ему противовесом. Ведь почему он стал секретарем ашхабадского горкома и после поехал инструктором ЦК в Москву? Сначала моя кандидатура рассматривалась на секретаря горкома и на премьер-министра республики. Из ЦК КПСС приехали назначать меня премьер-министром, я должен был занять место Чары Каррыева (был премьер-министром с 1978 по 1985 год. — Прим. ред.). Каррыев (он тоже из ахал-теке, выходец из поселка Кипчак Ахалского велаята), в свою очередь, хотел стать первым секретарем ЦК КПТ путем государственного переворота — взять власть и сменить [Мухаммедназара] Гапурова на этом посту (был первым секретарем ЦК с 1969 по 1985 год. — Прим. ред.). Тогда был очередной конфликт между двумя племенами (Гапуров — эрсары). Но у Каррыева не получилось осуществить переворот: Гапуров сообщил в орготдел ЦК КПСС о конфликте и в итоге Каррыева убрали.

Поначалу Ниязова на должность первого секретаря ашхабадского горкома партии рекомендовал сам Гапуров. Как раз в этот период Лигачев реализовывал свою программу по подготовке кадрового резерва — своего рода смены для первых секретарей во всех союзных республиках. Он пригласил первых секретарей горкомов (а Ниязов тогда занимал эту должность) на стажировку в орготдел ЦК КПСС. Впоследствии Ниязова назначили премьер-министром, а затем первым секретарем ЦК КПТ вместо Гапурова. Я же окончил Академию общественных наук для при ЦК КПСС (сейчас — Российская академия госслужбы. — Прим. ред.) в брежневский период, а не в горбачевский, в связи с этим мою кандидатуру в качестве премьер-министра Лигачев не утвердил. Его интересовали только кадры, подготовленные при нем.

— А вы по своей инициативе предложили демократическому движению «Агзыбирлик» написать какую-то экономическую программу?

— Тогда Ниязов и премьер-министр Хан Ахмедович Ахмедов пригласили меня и говорят: «Слушай, ты давай не возникай там». Ты лучше нам сделай программу, правительству». И мы с учеными из Академии наук сидели пять дней и составляли программу развития Туркменистана. Я назвал свою часть «Концепцией президента А.С. Ниязова о развитии нефтяной и газовой промышленности Туркменистана до 2000 года», сельскохозяйственники свою назвали «Новое село».

— Удалось ли Ниязову после той демонстрации запретить создавать общественные объединения? Ведь демонстрантов «Агзыбирлик» судили и посадили.

— Нет. Он посылал на встречу с «Агзыбирлик» председателя ашхабадского горисполкома, чтобы тот с ними поговорил, узнал, чего они хотят, и нашел компромисс. Некоторые из них после того, как все затихло, уехали.

— То есть в тюрьму никого не посадили?

— Не посадили. Боялись, как бы в других областях такие организации не озлобились. Тогда же обострилась ситуация в Марыйской области и туда отправили министра сельского хозяйства, тоже для беседы. Они вместе с секретарем марыйского обкома должны были самортизировать, если можно так выразиться, требования местного протестного движения.

— Там требования тоже сводились к претензиям марыйского клана? Или это были общедемократические требования?

— Марыйская область с миллионным населением в советское время даже хотела выйти из состава Туркмении. Они ссылались на то, что Мары — исторически очень знаменитая местность. Две с половиной тысячи лет назад это был древний Мерв, который стоял на Шелковом пути. И они не признавали главенство ахал-теке. Потому что в древности на месте Ашхабада, где правят ахалтекинцы, не было столицы — там пустыня была.

— Понятно. Тогда я не спрашиваю вас, были ли другие оппозиционные партии в Туркмении перед распадом Союза.

— Не было. Было только клановое и региональное сопротивление. В 1994-м, когда меня выводили из вице-премьеров, Ниязов и его соратники во власти из ахал-теке мне так и сказали: «Это потому что ты йомуд». В смысле, не наш.

— И движения за независимость Туркмении от Советского Союза при Ниязове не было?

— Нет.

— Тогда расскажите о сопротивлении, которое оказывали центр и ваш западный балканский клан клану ахал-теке. Известно, что йомуды тоже хотели отделиться от Туркмении и даже, кажется, присоединиться к России. А вас называли лидером этого движения. Это было так?

— Да. Йомуды, которые живут на восточном побережье Каспия, издавна имели экономические отношения с Россией: торговали рыбой, солью, нефтью. Хождение йомудов к русскому царю было еще при Петре, а он посылал сюда людей, чтобы делать географическую карту восточного побережья Каспия. Когда Российская империя в XIX веке начала осваивать закаспийский Туркестан, то йомуды дали несколько тысяч голов верблюдов для строительства железной дороги Турксиб. Генерал [Алексей] Куропаткин (начальник Закаспийской области в 1890–1898 годах, участник штурма туркменской крепости Геок-Тепе в 1881 году. — А.Д.) писал в воспоминаниях, что с йомудами можно было договариваться, поэтому ахалтекинцы их ненавидели. Я говорил Ниязову: «В чем провинились йомуды перед тобой? Почему ты председателем КГБ в Балканском велаяте назначаешь текинца? Почему делаешь текинцев начальником милиции и прокурором?» Я даже составил проект создания Йомудской республики — Йомудстана — на базе Балканского велаята. Но никому его не показывал и не печатал.

— Вы предлагали сделать Туркменистан федеративным?

— Да, я хотел, чтобы все велаяты выбирали себе губернаторов и самостоятельно развивались.

— И как это встречали Ниязов в Ашхабаде и Горбачев в Москве?

— В Москве поддержки не было, абсолютно. Единственное, что говорили: у вас есть хлопок, нефть, газ, сырье — развивайте и не беспокойтесь ни о чем, остальным обеспечим. Ниязов же воспринял эти идеи отрицательно и хотел отправить меня послом в одно из африканских государств. Он понимал, что я его конкурент.

— Для чего Ниязову нужно было уже в 1990 году проводить президентские выборы, от участия в которых вы отказались и которые — как следствие — были безальтернативными? И как Ниязову удалось получить это астрономическое большинство голосов?

— Он знал, что, если бы была альтернатива, он бы не прошел. Поэтому создал совет старейшин, который рекомендовал его в президенты, и попросил нас дать клятву.

— А Москва как-то реагировала на это?

— Москва реагировала так: шума нет, скандала нет, все спокойно — ну и ради бога.

— Вы помните поэта-диссидента Ширали Нурмурадова, который получил три года тюрьмы? За что его посадили?

— Ниязов уловил в его строках высказывание против его племени — мол, ну сколько ахал-теке могут править, ведь уже больше 30 лет они у власти.

— Но его потом освободили?

— Да. Он попросил политическое убежище на Западе и жил в Швеции. У него жена была йомудка, а сам он из племени эрсары из Чарджоу.

— А как у Ниязова складывались отношения с Горбачевым? Он ведь был обязан ему за свое «воцарение» в Туркмении в 1985 году.

— Тут ситуация та же, что и с президентскими выборами: если все было спокойно, Москва не обращала на нас внимания. Ниязов пришел во власть Туркменистана из ЦК, и ему было все дозволено. Его же Лигачев выбрал. Он был назначен премьер-министром Туркмении даже несмотря на то, что страдал тяжелой формой сахарного диабета, а вместо уколов инсулина злоупотреблял спиртным. Если бы в ЦК узнали о его болезни, его бы могли освободить от работы, но Ниязов до самой смерти скрывал диагноз — о нем знал только узкий круг людей.

— Туркмения принимала участие в обсуждении горбачевского проекта союзного договора?

— Нет, только посылала для вида в Москву [Валерия] Отчерцова (в 1991 году вице-премьер правительства Туркмении. — А.Д.). Ниязов прикрывался им как русским: он и помощника своего [Виктора] Храмова держал в качестве прикрытия, и, позже, [Александра] Жадана (первый заместитель управляющего делами аппарата президента Туркменистана с середины 1990-х годов. — Прим. ред.). Когда приезжали из Москвы, он мог сказать: «У меня работает много русских, сами видите — тут никаких антироссийских настроений». А внутри политику проводил антироссийскую. И евреев не выпускал.

— В Израиль?

— Никуда не выпускал. Это была элитная часть кадров; если бы они уехали, откуда бы он взял новые? Председатель Госстроя, директор проектного института, зампредседателя Госплана, министр торговли, замминистра бытового обслуживания и легкой промышленности — по сути все, кто занимался конкретными экономическими делами, были евреи. Ниязову это было выгодно, потому что евреи на власть в Туркмении не претендовали. А если бы он их на туркмен поменял, кто знает, удержался бы он в президентах или нет.

— Получается, быть евреем в Туркмении было престижно?

— Да, у нас евреи не боялись, как в других республиках Союза, писать в паспортах настоящую национальность. Большинство ведь тогда стремились писать в пятой графе, что они русские, белорусы или украинцы. Ко мне после развала Союза приезжали из Израиля и просили, чтобы я подсказал Каримову в Узбекистане, чтобы он получше относился к бухарским евреям. Вообще у меня особое отношение к еврейской нации. Я думаю, у нее надо многому учиться. Мне нравится их неизменный принцип «еврей еврею должен помогать». Я даже специально ходил к первому секретарю ЦК КП Туркменистана Гапурову и просил назначать евреев главами министерств, работу которых мне приходилось курировать. Я считаю, что страна, которую покидают евреи, обречена на затухание.

— Как тогда складывались отношения Туркмении с соседями? Насколько я понимаю, в советские времена действовали узбекско-туркменские межправительственные комиссии, которые успешно решали все хозяйственные вопросы по водным делам, по границам.

— Да, проблем не было. Регулятором отношений с соседями по водным вопросам выступало Министерство мелиорации и водного хозяйства СССР.

— По Каспию споров с Азербайджаном тоже не было?

— В советское время — не было. Единственное, поскольку союзным министром был азербайджанец [Сабит] Оруджев, проводить геологоразведочные работы на Каспии дали Азербайджану. На заседании бюро ЦК Туркменистана мы рассматривали вопрос, что вся геологическая информация по Каспию находится в Азербайджане, и нам ее не передают. Соответственно, все деньги, которые выделял на разведку Союз, оседали в Азербайджане, а примыкающая шельфовая зона Туркменистана оставалась неразведанной, малоизученной. Как следствие, после развала СССР между Туркменистаном и Азербайджаном возник спор по месторождению Кяпаз (азербайджанское название) или Сердар (туркменское), расположенному в серединной линии Каспия. В советское время его открыла азербайджанская сторона.

— Когда в постсоветское время Туркмения отделялась от «Газпрома» (Ашхабад стремился как можно скорее вывести газовую инфраструктуру страны из общей советской системы добычи и транспортировки, чтобы полностью взять под контроль экспорт туркменского газа. — А.Д.) и Рэма Вяхирева (глава «Газпрома» в 1992–2001 годах. — Прим. ред.), как вам удалось получить геологические данные по месторождениям? Ниязов объявил, что в стране открыты огромные газовые месторождения, но знающие люди уверяли, что это были геологические данные еще советской Туркмении.

— Это были мои проекты. Я их вел все те 18 лет (с перерывами), что руководил геологоразведкой в Туркменистане. Вообще 80% территории страны перспективны для поисков нефти и газа, у нас богатейшие запасы минерально-сырьевых ресурсов. Во времена СССР любое геологическое исследование той или иной территории мы в виде отчета передавали в Москву, в геологический фонд. И в России из отчетов знали, где и сколько газа и нефти у нас разведано. А извлекаемые запасы утверждались на Государственной комиссии по запасам полезных ископаемых СССР.

После распада СССР заместителем председателя Совета министров России был [Александр] Шохин. Мы с ним договорились и подписали соглашение, что Туркменистан участвует во всех нефтегазовых проектах России, а Россия — во всех нефтегазовых проектах Туркменистана. Было и второе соглашение, в котором обозначалось, что Туркменистан не имеет задолженности за период Советского Союза: тут нам завидовали и Назарбаев, и Каримов. Добившись соглашений, я распространил их в ООН, чтобы привлечь в страну иностранные инвестиции. А «Газпрому» мы тогда сказали: «Мы от России все равно никуда не денемся. Давайте создадим международный газовый консорциум. Россия и Туркменистан — поставщики газа в Европу, Белоруссия и Украина — транзитная территория». Договорились обо всем в рабочем порядке. Но в 1992 году Черномырдин и Вяхирев не приняли это предложение.

— Почему? Не хотели отдавать Туркменистану значительную долю поставок?

— Да. Они оставили нам поставки в Узбекистан, Казахстан, Таджикистан, Киргизию, Азербайджан, Грузию и Армению, у которых не было валюты. Мы работали по бартеру. А Россия в это время поставляла свой газ за валюту на Запад, в Европу.

— Я правильно понимаю, что основные геологические изыскания по туркменским месторождениям были проведены еще в советские времена, а те месторождения, которые открыли в нулевые годы, это просто подтвержденная информация?

— Основа была подготовлена в советское время. Тогда в Туркменистане выявили 560 объектов с нефтью и газом и только 130 начали разрабатывать.

— После распада Союза Внешэкономбанк СССР перевел на счета Туркменистана в «Дойче банк» три миллиарда долларов. Верно?

— Нет, три миллиарда — это позже. А сначала они перевели 128 миллионов долларов. Шохин подтвердил, когда мы подписывали соглашение, что Россия должна нам, по-моему, 168 миллионов долларов. «Дойче банк» возник потом.

— А что это за три миллиарда?

— Это просто перевод за реализацию туркменского газа в России. Мы давали 13% газа от всего газового баланса России: обеспечивали регионы, где не было соответствующей транспортной инфраструктуры — Ставропольский край, Волгоградскую область. А Россия 13% от экспортной продажи перечисляла нам, на указанный нами счет в «Дойче банке». И сейчас, между прочим, там есть ниязовская доля.

— Что значит «ниязовская доля»? Это разве не туркменские деньги?

— Фактически счет принадлежит ему, и он не скрывал этого. Ниязов в альянсе с Отчерцовым, [Игорем] Макаровым (предприниматель, президент газовой компании «Итера». — А.Д.), [Халназаром] Агахановым (министр торговли Туркмении. — А.Д.) занялся коммерцией, из-за этого у нас с ним и случился «развод».

— Как в Туркмении встретили путч? Считается, что Ниязов, с одной стороны, был напуган, а с другой — вел себя очень аккуратно и не навлек на себя гнева ни с той, ни с другой стороны.

— 18 августа, когда это произошло, я был в Москве — послали от правительства Туркменистана на заседание советского правительства. Мы должны были там принять постановление о конвертации валюты. Тогда председателем правительства был министр финансов Валентин Павлов. И тут он объявил про ГКЧП. Мы не знали, как реагировать. На заседании были председатель КГБ Крючков, министр МВД Пуго. Все молчали. Павлов то уходил в свою комнату отдыха, то возвращался, видно было, выпивал там немного. Посидели мы, наверное, часа два и разошлись. А потом на улице появились танки. Я попросил постпреда Туркменистана в Москве, чтобы он пошел к Белому дому, а сам остался на Красной площади. Потом позвонил Ниязову: «Слушай, здесь ГКЧП. Ты никаких шагов не предпринимай, потому что неизвестно, чем это кончится». Два дня я был в Москве и сообщал ему, как идут дела. А еще была информация, что Горбачев не принял никаких ответных мер.

— Ну, он же был в Форосе.

— В Форосе, да. Ниязов стал первым секретарем ЦК Туркмении именно по горбачевской линии, так что ГКЧП ставило под вопрос его власть. Поэтому тогда он дал команду [Николаю] Кормильцеву (генерал, начальник ашхабадского гарнизона. — А.Д.) и всем остальным строго смотреть, чтобы в Туркменистане не возникло движения в поддержку ГКЧП.

— Бывший тогда председателем Госснаба Туркмении Нурмухамед Ханамов вспоминал, как оказался в кабинете Ниязова 19 августа, когда ему позвонил министр обороны СССР Язов, член ГКЧП. Ниязов перепуганно ответил: «За нас вы можете не беспокоиться, у нас все будет нормально, мы вас всегда поддержим». А когда разговор закончился, Ниязов с облегчением выдохнул: «Елки-палки, вот ситуация, даже не смекнешь с ходу, как реагировать».

— Скорее всего, так и было, потому что он не владел вопросом.

— Тем не менее ему удалось сделать так, что в Туркмении не ввели чрезвычайное положение. Он как-то договорился об этом?

— Да, договорился. (Очевидно, Ниязов как руководитель республики мог согласовывать введение ЧП с командованием Среднеазиатского военного округа. — А.Д.)

— А поздно вечером 21 августа вышел указ Ниязова о недействительности указов и постановлений ГКЧП.

— Но это уже после, когда все закончилось.

— А через пять дней он уже так осмелел, что заявил о своем выходе из Политбюро ЦК КПСС и отделении Компартии Туркмении от КПСС.

— Это тоже постфактум было. Это чтобы в какой-то степени поддержать Кравчука и Шушкевича.

— Как Ниязов отнесся к сообщениям из Беловежья, когда в начале декабря 1991 года там собрались Ельцин, Шушкевич и Кравчук и объявили о прекращении существования СССР?

— Он увидел в этом выгоду: это значило, что мы автоматически получаем независимость, а он становится лидером, который сам решает свою судьбу. И самое главное: он становился персоной не меньшего масштаба, чем Назарбаев или Каримов. Они же всегда для Москвы были значительнее, да и сами вровень с собой Ниязова не ставили. Назарбаев был премьер-министром в Казахстане при первом секретаре Кунаеве, Каримов тоже был председателем Госплана в Узбекистане и тоже превосходил Ниязова, который такую школу не проходил. И еще Ниязов сразу усек, что надеждам Горбачева продвинуть Назарбаева в премьер-министры СССР уже не сбыться. Впрочем, Назарбаев быстро вошел в контакт с Ельциным — находясь в компании, всегда его поддерживал. Хотя мне он при встрече всегда говорил, что ходит по лезвию ножа, пытаясь сохранить административно-территориальную целостность Казахстана. Там было 70% русского населения и только 30 — казахов, поэтому он боялся, что Россия может потребовать себе часть исконно русской территории. Сохранить ее Назарбаеву помог близкий контакт с Ельциным.

— Вы помните вброшенную Ниязовым идею «второго Кувейта», которым якобы станет Туркменистан из-за больших запасов газа? Как эта идея возникла?

— Он просто повторил то, что сказал я. В начале 1990-х я делал презентации Туркмении в Саудовской Аравии и Кувейте — вместе с Ниязовым. Этим странам потребовалось 15–20 лет, чтобы их экономика выросла до того уровня. Но у нас уже была инфраструктура, в советское время были построены газопроводы, нефтепроводы, перерабатывающие предприятия, поэтому, по моим оценкам, Туркменистану нужно было года три. И тогда мы объявили народу — это сказал в первую очередь я, — что мы можем быть вторым Кувейтом. Каждому ребенку, который родится, мы сможем давать по 20–25 тысяч долларов. А потом Ниязов отошел от этой идеи и занялся совершенно другим. Начал обогащаться, создал коррупционную газовую компанию, куда входили Отчерцов, Ниязов, Агаханов, Макаров и еще один иранец.

— Как называлась эта компания?

— Изначально — «Омрания». Потом они зарегистрировали офшор на Кипре.

— А «Итера», которую Макаров возглавил, как возникла?

— Ее они зарегистрировали в Америке. Указали одну женщину — ее звали Татьяна — как учредителя. Название расшифровывалось по первым буквам имен и фамилий: Игорь, Татьяна, первая буква имени специалиста из Ирана, Агаханов. Почему я говорю, что схема была коррупционной? Они стали покупать на границе Туркмении наш газ и поставлять его на Украину, в кавказские республики, в Белоруссию. И к этому имели отношение Черномырдин и Вяхирев.

— А в чем была коррупция?

— «Итера» как иностранная компания должна была платить за транзит через территорию России. А в мае, по-моему, 1995 года Черномырдин принял постановление и приравнял иностранную компанию «Итера» к российской. Она платила транзитный тариф 0,4 доллара за 1000 кубометров на 100 километров, хотя международный тариф был бы 1,5–2 доллара. За счет этой разницы все имели свой доход. 50% оплаты владельцы «Итеры» получали бартером, товарами, на которых тоже наваривались (особенно на украинских). Скажем, товар стоил один доллар, а Туркменистану его продавали за три.

— Какие вообще отношения были у Ниязова с Вяхиревым? Известна легендарная фраза Вяхирева: «Туркмены еще приползут на коленях к России со своим газом». Он на самом деле так сказал?

— У нас был договор с «Газпромом» на поставки туркменского газа в южные области России — туда, где не было транспортной системы по обеспечению газом, я уже об этом говорил. Но когда Вяхирев отказался от соглашения по схеме замещения и перестал брать у нас газ по прежней цене, Ниязов не согласился на новые условия. Вот тогда нам и сказали: «Приползете. Никуда не денетесь».

— И что дальше?

— А куда нам девать газ? Тогда мы должны были обеспечивать им Азербайджан, Армению, Грузию. Но у них не было денег, только товары. Как геологоразведчик, зная о том, что в Грузии есть золото, мы сказали: не нужны ваши «Боржоми» и Батуми, давайте золото.

— А что в Батуми предлагали? Порт?

— Да, акции порта. Мы сказали: нет, давайте валютой, золотом, у вас оно есть. Допустим, Грузия должна была столько-то миллионов долларов, я на 30% снизил цену, но взял ее плитами золота. А когда их привезли, Ниязов сказал: «Нет, золото портит людей». И взял его под себя.

— Что значит «под себя»?

— В банке положил под свое имя. Потом начал часы юбилейные со своим портретом делать, цепочки кому-то дарить…

— А что значит «золото портит людей»? Предполагалось, что это золото будет распределяться между людьми?

— Нет, это золото можно было продать за валюту и развивать экономику.

— Но потом все-таки поставки газа в Россию возобновились?

— Да. Когда вместо Вяхирева пришел [Алексей] Миллер, я написал специальную записку на имя Миллера и Путина о том, что России экономически выгодно покупать туркменский газ, чтобы обеспечить газификацию внутри страны и выполнять экспортные обязательства. Если бы Туркменистан не давал газ южным областям России, урезались бы поставки в Европу и страна бы недополучила валюту.

— Как решалась проблема с большим военным присутствием советских войск в Туркмении? И как удалось Ниязову избавиться от него? У вас ведь было около 220 тысяч советских военных, а с семьями — около 400 тысяч.

— На Туркменистан, богатый не только нефтегазом, — у нас есть свинец, цинк, йод, бром, калийные и каменные соли, каменный уголь, уран, извлекаемые запасы золота и стронция, строительные материалы, лечебные воды, — после развала Союза, естественно, тут же стали смотреть Иран, Турция, Пакистан. Они думали, как бы прибрать нас к рукам, а у нас своей армии не было. И еще эта специфика — многоплеменное государство. Каждая область — это племя, расстояние между этими областями — от 500 до полутора тысяч километров. Каким образом сохранить административно-территориальную целостность? Особенно в условиях, когда начался отток русского населения.

Тогда появилась идея ввести двойное российско-туркменское гражданство и совместное командование национальными войсками. Шахрай, Бурбулис, замминистра иностранных дел [Федор] Шелов-Коведяев, начальник юридического отдела МИДа [Александр] Змеевский подготовили соглашение о двойном гражданстве. Потом я был у министра обороны России Павла Грачева. Привез с собой фотографию каменного креста Российской империи, который стоит в самой южной точке бывшего СССР, и спросил, готовы ли они принять под свое управление в России всех советских военных с семьями. В советское время на территории Туркмении было две мотострелковых дивизии, авиационный полк, среднеазиатские управления пограничных войск речного флота. Всю южную границу с Ираном и Афганистаном — 1240 километров — охраняли советские пограничники. Я говорю: мы гарантируем дать им на 30% больше заработной платы, у нас они получат звания. Министр русский — замминистра туркмен, министр туркмен — замминистра русский. Но если вы не согласитесь, я продам этот памятник японцам.

— А это что за крест?

— У России было четыре каменных креста — на севере, на востоке, на западе и на юге. Единственный каменный крест, который остался, — в Туркмении. До сих пор в Кушке стоит.

— Что ответил Грачев?

— Тогда генералы из России приехали в Туркменистан и подготовили соглашение. Россия согласилась оставить военных и совместно командовать национальными войсками.

— Но потом-то их все-таки вывели.

— Постепенно. В 1999 году, когда Путин пришел к власти. Но пока мы формировали свою армию, мы удержали те области, о которых я говорил, что они могут выйти из состава Туркменистана. Я шесть месяцев в Москве бегал по кабинетам, чтобы эти соглашения приняли. И 23 декабря 1993 года…

— Когда в Ашхабад прибыл с визитом Ельцин, Ниязов ему вручил зеленый туркменский паспорт номер один.

— Я Ниязову порекомендовал так сделать. Ты, говорю, всегда лошадей даришь ахалтекинских — так вот не надо. Паспорт подари. И, когда соглашение было подготовлено, на заседании глав государств СНГ в Ашхабаде Назарбаев и Каримов были поражены: «Как вам это удалось?» В рамках этого саммита были подписаны соглашения между Россией и Туркменистаном о двойном гражданстве и совместном командовании. Тогда Ельцин говорил: «Что там у вас еще? Принесите, я подпишу все!»

— Я помню этот день и видел, что Ельцин был доволен. Но началось это раньше, в 1992 году, когда Козырев встречался с Ниязовым. Тот, отвечая Козыреву на озабоченность положением русскоязычного населения, сказал: «Что вы волнуетесь! У меня жена русская, все будет хорошо, если что будет не так — приду домой, и мне мало не покажется».

— Да. Но еще у россиян был вопрос: что будет с армянами и азербайджанцами, проживающим в Туркменистане? Мы сказали, что берем это на себя.

— Как они тогда отреагировали на ваше соглашение?

— Да никак не отреагировали.

— А сколько русскоязычных было в Туркменистане в начале 1990-х?

— 12,5% населения. В Красноводске (ныне Туркменбаши. — А.Д.) было только 12% туркмен. Зато там жили и армяне, и азербайджанцы. Даже церковь армянская в Красноводске работала.

— И до сих пор работает?

— Да. Правда, ее пообещали отремонтировать, но деньги не дают. Сейчас положение другое.

Назар Тойлиевич Суюнов

Родился в 1936 году в Небит-Даге (Туркменская ССР). Прошел путь от бурового мастера до председателя Государственного комитета по геологии ТССР и заместителя председателя Совета министров ТССР (1978–1986 годы). С 1986 по 1991 год — руководитель геологоразведки республики, генеральный директор объединения «Туркменгеология». В 1991–1993 годах — заместитель председателя Совета министров Туркменистана и председатель Государственной комиссии Туркменистана по топливно-энергетическому комплексу и чрезвычайным ситуациям. В 1993–1994 годах возглавлял Министерство нефти, газа и природных ресурсов Туркменистана и был государственным советником президента по ТЭК. Из-за проблем с местной властью в 1995 году переехал в Москву.

Интервью состоялось в октябре 2016 года.

Права на книгу Аркадия Дубнова «Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик» принадлежат фонду наследия Егора Гайдара с сохранением копирайта.

На фото Назар Суюнов на совещании с руководителями силовых структур Туркменистана, 1992 год. Фото: из личного архива Назара Суюнова. Источник


Публикации по теме:

Александр Дынкин: «Трудное настоящее заставляет обращать взгляды назад»
Бывший помощник премьер-министра Евгения Примакова экономист Александр Дынкин вспоминает о просчётах руководства позднего СССР
Николай Рыбаков: Почему Советский Союз в России все еще жив
Николай Рыбаков доказывает, как в практике современной российской власти сохраняются подходы советского руководства

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne