Мирча Снегур, первый президент Молдавии: «Мы начали реформы на пустом месте. Все пришлось делать с нуля»

09.07.2021

Распад Советского Союза сопровождался в Молдавии внутренним конфликтом в Приднестровье. Часть республики выступила против независимости, опасаясь притеснения национальных меньшинств. В эти тревожные годы у руля страны оказался Мирча Снегур, который до сих пор убеждён, что приднестровский сепаратизм поощрялся сначала Михаилом Горбачёвым, а затем и первым российским министром обороны Павлом Грачёвым. Молдаване для него — разделённый народ, для которого открытие границы с Румынией в 1989 году было одним из ключевых событий эпохи Перестройки. Бывший президент вспоминает события тех дней в своём интервью

Цикл бесед с бывшими лидерами постсоветских республик я начал с поездки в Кишинев. Договориться о встрече с Мирчей Ивановичем удалось быстрее, чем со многими его бывшими коллегами, — большую часть времени 77-летний ветеран молдавской политики проводит в столице своей страны. Встречу он назначил в том же отеле, где я остановился, — как выяснилось, у него там был офис. Мирча Иванович пришел на интервью в точно назначенное время и без охраны.

У первого молдавского президента были ровные отношения с Борисом Ельциным. «Я его уважал», — сказал мне Снегур. И это несмотря на активное участие России в тяжелом, кровопролитном приднестровском конфликте, разразившемся в 1992 году. Бывший молдавский лидер убежден, что его подогревали люди из ельцинского окружения, в первую очередь тогдашний министр обороны Павел Грачев. Того же рода претензии у Снегура остались и к Горбачеву: его, а еще председателя Верховного Совета СССР Анатолия Лукьянова — второго человека в советском руководстве того времени — бывший молдавский лидер обвиняет в поощрении приднестровского сепаратизма. По мнению Снегура, так Горбачев пытался наказать пытавшуюся отделиться от Союза Молдову. Мне показалось, что Снегуру было особенно важно проговорить это обстоятельство.

В первом же интервью проекта зазвучала тема поиска национальной идентичности народов, населявших окраины советской империи. Бывший президент Молдовы напомнил об открытии молдавско-румынской границы в 1989 году после расстрела румынского диктатора Чаушеску. Тогда это превратилось в праздник братания разделенных войной и историей представителей одной нации. Мирче Снегуру такое возвращение к корням было гораздо важнее, чем верность КПСС.

А сегодня первому президенту Молдовы важно подчеркнуть, что молдаване — это европейцы. Вероятно, поэтому Снегур хвастается дочерью — бывшим министром иностранных дел, приведшим страну к безвизовому режиму с ЕС.

Закончив беседу, мы вышли прогуляться по парку у отеля. Народу было немного: кто-то узнавал первого президента Молдовы, но большинство прохожих не обращали на нас никакого внимания. Кажется, Мирчу Ивановича это совершенно не трогало. Он был у себя дома, где ему нечего бояться.

— Вас избрали президентом Молдавии 8 декабря 1991 года. По невероятному совпадению в тот же день Ельцин, Кравчук и Шушкевич подписали Беловежские соглашения. Как вы узнали о распаде Союза и что тогда испытали?

— Это, конечно, совпадение. 8 декабря — воскресенье, дата, которая больше всего подходила к требованиям закона о выборах президента. О том, что произошло в Беловежской Пуще, я узнал практически сразу — сообщения оттуда шли одновременно с данными о подсчете голосов. Да, это было событие. Сначала я не знал всю подноготную: как они там встречались на охоте, как принимали решение и так далее. Это я выяснил буквально через несколько дней после выборов, когда решил разобраться в ситуации и поехал в Москву. Меня за это, конечно, критиковали, ведь я еще не принял присягу. Но вообще я был действующим президентом, потому что парламент избрал меня еще 3 сентября 1990 года, так что в принципе имел на поездку полное право.

— В Москве вы встретились с Ельциным.

— Да, и он мне все объяснил. Я понял, что это не намерение создать какой-то союз славянских государств, что через какое-то время обсудить проблему пригласят и руководителей других республик. Что и произошло 21 декабря 1991 года.

— А с Горбачевым в тот приезд в Москву вы встречались?

— Нет. Я поехал к Ельцину, а после сразу же полетел в Минск. Там встречался с Шушкевичем и с бывшим премьером Белоруссии Кебичем, а на второй день должен был лететь к Кравчуку в Киев, чтобы узнать все из первых уст. В Минске подтвердили то, что сказал Борис Николаевич. А в Киев я уже не поехал, потому что на Днестре возникла очередная провокация со стороны сепаратистских сил Приднестровья, и я вынужден был лететь домой. Тогда здесь уже были первые жертвы…

Вернувшись в Кишинев, я стал обсуждать ситуацию с другими членами молдавского руководства: с премьер-министром, председателем парламента. Правительство больше всего беспокоило, что без сохранения связей с предприятиями бывшего Советского Союза мы просто не сможем вести экономику. И это было правдой. Промышленность Республики Молдова работала на комплектующих, которые нам присылали. Мы еще до этого участвовали во встречах и обсуждениях вопроса о создании расширенного экономического союза. Но уже тогда, помнится, настроение у всех было отдаляться — во всяком случае, выйти на уровень двусторонних отношений без каких-либо указов из центра. Самое главное, что с самого начала было лояльное отношение к принципу «Каждая страна участвует в тех структурах, в которых желает», то есть без руководящей роли центра. Поэтому, когда нас пытались убедить, что мы должны подписать Союзный договор, наша формула выглядела так: Х+0; X — это все республики, 0 — значит без центра.

— То есть вы еще до Беловежья были настроены вынести Горбачева и союзный центр за скобки?

— Все республики испытывали на себе центробежные силы. Но, знакомясь с готовящимися документами, мы понимали, что нам на первых порах надо будет участвовать как минимум в новом экономическом блоке. Что касается политической и военной составляющих, в этом мы не участвовали и никаких документов не подписывали. Тем не менее в Алма-Ате мы подписали декларацию [о целях и принципах СНГ]. Я всегда отвечаю всем своим критикам — и в шести томах своих воспоминаний об этом тоже пишу, — что ту декларацию стоило подписать хотя бы из-за абзаца, который гласил: «С образованием Содружества Независимых Государств Союз Советских Социалистических Республик прекращает свое существование».

— Получается, вы подтвердили то, что уже подписали три президента в Беловежской Пуще.

— Да. Ну, немножко видоизменили. И когда я вернулся из Алма-Аты в Кишинев, противники документа встретили меня демонстрациями.

— Вы имеете в виду коммунистов или русскоязычных граждан?

— Нет, как раз русскоязычные и коммунисты не возражали. Но были те, кто считал, что создание Содружества Независимых Государств — это, по сути, видоизмененный СССР.

— То есть те, кто настаивал на последовательном и полном разрыве

связей с Союзом?

— Да.

— А вы были в тот момент центристом?

— В определенном смысле — да! Понимаете, демонстранты есть демонстранты. Они имеют право. Тогда появлялись первые зачатки демократического общества, свобода слова. А я был руководителем страны, за мной было — тогда еще республика была целой, с Приднестровьем — 4 миллиона 300 тысяч человек. Я должен был думать

о стабильности. О том, чтобы в стране был мир, чтобы предприятия работали, чтобы мы не оказались с безработными вместо рабочего класса — от безработицы больше неприятностей, чем от политических демонстраций. Думаю, умение балансировать, помогавшее обеспечивать стабильность, я унаследовал от своих родителей.

К сожалению, потом все стало меняться. Был сепаратизм, подпитываемый Москвой — группой депутатов и бывшим председателем Верховного совета СССР Лукьяновым. Это самая больная точка для Республики Молдова и, если хотите, моей политической

биографии. На Днестре имел место пусть и скоротечный, но все-таки военный конфликт, в котором погибли люди. Этот груз на душе мне не дает покоя, и, видимо, он меня никогда не покинет. Слава богу, что удалось остановить конфликт, в котором были замешаны вооруженные силы России. Прекратился он в результате подписания конвенции Снегур — Ельцин, и это предотвратило еще большую беду.

— Я был на многих войнах и конфликтах постсоветского времени и не могу это не оценить.

— Да, вот сейчас опять в Карабахе возобновилось. Такие вещи на меня сразу действуют.

— Но в этот раз на пятый день конфликта все остановили. В вашем случае все было гораздо трагичнее. Поставлю вопрос немного по-другому. Когда вы начали меняться вместе со своей страной? Вы вышли из партии весной 1990 года. Что вами двигало? Отмена шестой статьи советской Конституции, которая ликвидировала направляющую роль партии в жизни страны и общества?

— Отмена шестой статьи Конституции, конечно, сыграла свою роль. Но в первую очередь я хотел выйти из-под нажима, из-под тела коммунистической партии. Я был членом Бюро [ЦК Компартии Молдавской ССР] и должен был участвовать в работах пленума [Центрального комитета КПМ] — то есть мне надо было как-то высказываться поддерживать партию. Но в то время, тоже с моей легкой руки, в республике уже начали регистрировать другие партии и движения: Демократическую партию, Народный фронт и так далее. Казалось, руководитель парламента — считайте, избранный руководитель республики — не может занимать сторону какой-то одной политической силы. И я воспользовался этим аргументом как предлогом.

Откровенно говоря, в Бюро были и люди старой закалки, которым были не по душе новые веяния: демонстрации, митинги, плюрализм, высказывания. На меня стали косо смотреть, потому что я находил общий язык с новыми движениями — за исключением, пожалуй, Интерфронта, хотя я приглашал их на все мероприятия. И то, что во время первого национального собрания на площадь вышло 700–800 тысяч человек (речь о так называемом Великом национальном собрании, которое Народный фронт Молдовы созвал 27 августа 1989 года; в ходе события было принято решение о придании молдавскому языку статуса государственного. — Прим. ред.) и все обошлось без эксцессов, — это был результат работы с ними. К сожалению, таких коммуникативных качеств не хватает нынешним руководителям.

— В Кишиневе 700–800 тысяч — это фактически все население города.

— Тогда собрались со всей страны.

— Вы сказали про Интерфронт. Это были сторонники сохранения Союза?

— Абсолютно верно. Кстати, с ними тоже надо было работать. Когда обсуждали вопрос об официальном языке, я пригласил всех руководителей, ученых и представителей всех политических движений на заседание президиума Верховного совета. На мой взгляд, тогда состоялся очень заинтересованный разговор. Согласия по всем пунктам не было, но манифестации, которые проводились в Кишиневе, не приводили к нарушениям и беспорядкам. Хотя могло случиться всякое — напряжение было очень большое.

— Вы старались быть компромиссным лидером и учитывать интересы всех сил. Но чувствовали ли вы, что зреет попытка отделения Приднестровья? Интерфронт играл в этом процессе какую-то роль?

— Что-то неладное я почувствовал, когда случилась всеобщая забастовка в Тирасполе, сразу после принятия закона о языке в 1989 году. И я не знал, что с этим чувством делать. После той забастовки Приднестровье принимало активное участие в общественной жизни страны: граждане избрали депутатов, которые в 1990 году пришли в парламент. Но они все время были против: против молдавского триколора, против перехода на латиницу, против других проектов. На XIII сессии Верховного совета по поводу латиницы была целая баталия. Но в конце концов мы обычно находили компромиссы: депутаты выходили, потом возвращались…

На второй день после закрытия сессии я поехал в Тирасполь на большущий митинг. Конечно, я не смог их убедить поменять позицию, отказаться от конфронтации. Но я пытался как мог. Возвращаясь к вашему вопросу: Интерфронт однозначно поддерживал сепаратистское движение, они сами были против новых законов о языке, флаге и так далее. Но инициатива шла от наших депутатов, которые участвовали в группе «Союз» (группа народных депутатов СССР. — А.Д.), и все решалось в кабинете у Анатолия Ивановича Лукьянова. Приведу пример: в первой половине 1991 года на одном из заседаний Совета Федерации — тогда Михаил Сергеевич собирал руководителей республик раз в две недели…

— Вы так часто ездили в Москву?

— Да. Он нас собирал, чтобы обсуждать вопросы нового Союзного договора. А еще тогда начали обсуждать переход к рыночной экономике, потому что было видно, что плановая не то что дает сбои, а вообще не работает. Так вот, я тогда выступил и сказал, что Молдова не подпишет новый Союзный договор, потому что он практически повторяет договор 1922 года. Михаил Сергеевич сильно обиделся и сказал: «Ну, тогда ты будешь иметь еще две республики — Приднестровье и Гагаузию». Сказал открытым текстом! И повернулся к Анатолию Ивановичу: «Так, Анатолий Иванович?» Тот: «Да-да, они практически уже теряют контроль над этими территориями».

— Это было на общем заседании?

— Да, в присутствии всех руководителей. Михаил Сергеевич был в курсе дела. Вообще я не раз к нему по этому вопросу заходил. Однажды он созвал нас с лидерами Гагаузии и Приднестровья — [Степаном] Топалом и [Игорем] Смирновым. Приехали мы разными путями, а принимал нас Горбачев вместе со своим старшим советником Александром Николаевичем Яковлевым. Хорошо поговорили, но ничего не получилось. С гагаузами мы общий язык со временем нашли — сейчас они выступают за единую Молдову и пресекают все иные тенденции. А вот с Тирасполем, к сожалению, не получилось. Но работали мы долго и последовательно: и со Смирновым, и с [Григорием] Маракуцей, и с другими лидерами Приднестровья.

Особенно после того, как в марте 1994 года мы со Смирновым подписали совместную декларацию (в документе говорилось о намерении сообща искать решения существующих проблем. — Прим. ред.). Мы тогда встречались ежемесячно! По политическим аспектам все двигалось медленнее, но все равно двигалось, зато мы каждый раз решали насущные проблемы. Лицензии для предприятий Тирасполя, для вывоза продукции (поскольку Приднестровье тогда, как и сейчас, было непризнанным государством, экспорт продукции многочисленных приднестровских предприятий был невозможен без лицензий, которые предоставляла Молдавия. — А.Д.). К сожалению, потом это все потерялось. Сейчас, чтобы встретиться в формате 5+2 (формат переговоров по решению приднестровского конфликта; в них участвовали представители Молдавии, Приднестровья, России, Украины, ОБСЕ, США и Евросоюза. — А.Д.), должны вмешаться все мировые лидеры.

— Вы упомянули Александра Николаевича Яковлева. Какова была его позиция по отношению к происходящему в Молдове? И как вы ее воспринимали?

— Позиция Александра Николаевича была объективная. Он знал, что Перестройку уже не свернуть. Он приезжал к нам в республику (я тогда, по-моему, уже был председателем президиума Верховного совета МССР, а Семен Кузьмич Гроссу — первым секретарем ЦК) и давал очень ценные советы. Например, поддерживать интеллигенцию. Он специально встретился с писателями во Дворце республики, ему аплодировали и задавали вопросы. При этом, думаю, он все-таки искал способы удержать перестроечные процессы под контролем. Демократия и свобода слова не означали для него вседозволенность. Но, думаю, Александр Николаевич был в этом смысле в Политбюро самым понимающим и мудрым.

— Вы, наверное, застали период его взаимоотношений с Горбачевым, когда Михаил Сергеевич перестал к нему прислушиваться? Или отсюда этого не было видно?

— Видно было не очень, но чувствовалось. Не слушал, и плохо делал.

— В 1989 году Великое национальное собрание Молдавии приняло решение о переходе с кириллицы на латиницу, и не молдавский, а румынский язык стал главным. А потом возникла ситуация, которая тоже, видимо, повлияла на самоидентификацию Молдавии, на ее близкие отношения с Румынией: свержение и расстрел Чаушеску в Бухаресте. Румыния враз перестала быть тоталитарной страной, самой жесткой в Восточном блоке. Как это повлияло на вас лично и на страну в целом? Я правильно понимаю, что это сыграло роль в сближении румын и молдаван?

— Прежде всего надо сказать, что в Конституции было зафиксировано: государственным становится молдавский язык на основе латинской графики. Но мы нашли формулировку, чтобы обозначить идентичность молдавского и румынского, — она была в законе об использовании языков, а не в Конституции. Интеллигенция же требовала восстановить справедливость и определить роль румынского языка именно в Конституции. Более того, издавались учебники румынского языка для школ. То есть, несмотря на то что в Конституции был зафиксирован официальный молдавский язык, в школах преподавали де-факто румынский. Поэтому уже в 1995 году я вышел с законодательной инициативой, чтобы румынский стал официальным по Конституции.

— То есть вы предложили назвать вещи своими именами?

— Да. Конечно, тогда ничего не получилось, потому что демократические силы имели в том парламенте очень мало мандатов. Теперь Конституционный суд вроде бы этот вопрос решил: государственный язык — румынский, и то, что записано в Декларации о независимости (а там написано «румынский язык»), имеет приоритет перед тем, что зафиксировано в Конституции. В отношении языка я с самого начала говорил об этом, как и о кровных узах между румынами и молдаванами, и об общей ментальности. Поэтому, когда после свержения Чаушеску пришел Илиеску, мы с ним сразу открыли границу: вместо двух пунктов перехода сделали девять или десять с безвизовым режимом. Начали создавать совместные предприятия. Более того, наши хозяйства перерабатывали продукцию на некоторых предприятиях в Румынии. Мы все делали очень правильно, в отличие от тех, кто только провозглашал лозунги объединения. На свой страх и риск я в 1994 году организовал консультативный опрос населения…

— Не референдум, а просто опрос?

— Да, опрос. Только 5% высказались за иные, чем строительство молдавского государства, варианты будущего.

— Это вы так аккуратно избегали формулировки «за объединение с Румынией»?

— Ну, мы избегали, это понятно… Потом случился казус. Когда Румынию приняли в Европейский союз, они закрыли границу с Молдовой, снова ввели визы. Я чуть ли не оплакивал это решение. Я к тому моменту уже десять лет как не был президентом, но все-таки свои пять копеек вставил. Чтобы не хвалиться, скажу: дочка первого президента была министром иностранных дел (дочь Мирчи Снегура — Наталья Герман, в 2013–2015 годах — министр иностранных дел и европейской интеграции Молдавии. — А.Д.), и она добилась безвизового режима с Европой.

— Сегодня Молдова — единственная страна СНГ, имеющая безвизовый режим с Евросоюзом. Некоторые скептически говорят, что это был аванс, который Молдова так и не отработала ожидаемыми реформами, прежде всего экономическими.

— То, что вы сказали, важно. Особенно для тех, кто сейчас у власти. Вы совершенно правы, что Европа настаивает на реформах. Дальнейшая поддержка Молдовы зависит от их темпа и качества.

— Иначе про Молдову будут говорить так же, как про Украину?

— Да. Но тем не менее это очень прогрессивный шаг — безвизовый режим с ЕС. И возможностью пользуются в том числе приднестровцы — они ведь от молдавского гражданства не отказались.

— Вы сказали, что открыли границы с Румынией после декабря 1989-го. Если я правильно понимаю, тогда Молдавия оказалась уникальной частью Советского Союза, которая в каком-то смысле первой открыла границы с Западом, пусть даже с его восточным блоком?

— Да, так и было. Но свободно проходить границы могли только граждане Молдовы и Румынии.

— То есть я, человек из РСФСР, не мог тогда уехать на Запад через Молдову?

— Нет. Место проживания проверялось, конечно.

— Молдова была в числе, кажется, шести бывших советских республик, которые не принимали участия в референдуме 17 марта 1991 года о сохранении Советского Союза. Вы как-то мотивировали это? У вас был на это вотум парламента? Ведь в Москве на это реагировали раздраженно.

— Я вам уже рассказывал о дебатах вокруг проекта нового Союзного договора. Исходя из этого, мы тогда приняли решение бойкотировать референдум. Это было совместное решение руководства республики, и я принимал в нем активное участие — сам ездил по Молдове.

— То есть вы агитировали за бойкот?

— Да. Ну, об этом много написано: в каких районах я был, на каких площадях собирал людей. И люди нас поддерживали.

— А вы как-то консультировались с другими республиками? Скажем, с Украиной.

— Ни с кем не консультировались. И я понятия не имел, что другие тоже так делали. Ну как — слышал про Грузию…

— Украину, Армению.

— Но мы приняли это решение с самого начала. И, по сути, нам удалось его отстоять. Хотя, конечно, сепаратистские регионы частично голосовали — в воинских частях. Даже в Кишиневе в воинских частях открыли участки. На правом берегу туда ходило мало народу, на левом — побольше. Но этого все равно недостаточно, чтобы считать, что референдум состоялся. Это было наше кредо, если хотите. Иначе тогда зачем мы в 1990 году ратовали за другой Союзный договор?

— Когда вы почувствовали, что Россия готова перейти к рынку, начать экономические реформы, отпустить цены?

— Вы не поверите — накануне [отпуска цен]. Мы вместе с премьер-министром и с экономическим блоком — тогда министром экономики был [Константин] Тампиза — быстро, будучи еще в рублевой зоне, начали к этому готовиться. Мы знали, что может произойти в Молдове, если не либерализовать рынок. И мы, кстати, сделали это в один день с Россией, 2 января 1992 года. Отпустили цены.

— Но вы не знали, что в Москве это назначено на 2 января?

— Знали. Поэтому подготовили и отпустили — вы сами можете представить, что бы иначе было. Критика была неимоверная. Даже от сторонников рыночной экономики, которые до того времени ратовали за такую меру, а тут сразу стали кричать: «Это не либерализация цен, а необоснованное их повышение!» Но мы отстояли свои идеи. Вначале некоторые позиции оставались регулируемыми — хлеб, молоко и другие продукты первой необходимости. Уже тогда нашими партнерами были и Международный валютный фонд, и Мировой банк. За очень короткий срок мы решили проблему обеспечения народа всеми продуктами и товарами широкого потребления. Фактически мы сделали то, что нам не удавалось в два предыдущих года — у нас ведь тоже были пустые полки в магазинах. Люди нам на встречах говорили: «Пусть цены вырастут, но будет что покупать». Когда рынок насытился, возникла критика с другой стороны: «Сделайте так, чтобы мы могли заработать больше». С этим, к сожалению, труднее, эти реформы реализуются очень медленно. Это спровоцировало исход людей за рубеж, пусть уже и после моего ухода с политического молдавского Олимпа. Называют разные числа эмигрировавших, но в любом случае их было очень много… Кстати, и в России, и в западных странах много молдаван.

— Но когда вы планировали шаги по отделению от центра, на что вы рассчитывали? Вы предполагали, что будут такого рода последствия?

— Это очень сложный вопрос. Мы рассчитывали, что сумеем все проблемы решить путем двухсторонних договоров.

— В первую очередь с Москвой?

— Да, конечно, и с ней. Но не все получилось в этом плане. Я не знаю, чем это объяснить… Люди у власти были все время заняты другими проблемами: стабилизацией обстановки, конструированием государств как таковых и так далее. В итоге двусторонние отношения стали желать лучшего. Многие предприятия встали.

— Можно ли объяснить эти проблемы национальным эгоизмом государств, которые вдруг оказались предоставлены сами себе и не видели необходимости в интеграции?

— Не могу сказать, у меня нет данных. Я могу только сказать, что мы старались. Я лично подписывал основные договоры между государствами, и мы надеялись, что они сработают. Но, к сожалению, то, чего искренне желали верхи, исполнители не доводили до конца. Вот так я это объясняю.

— А Европа — условный коллективный Запад — помогала вам после обретения независимости от СССР?

— Они, конечно, помогали в проведении реформ — и МВФ, и Мировой банк, и Европейский банк реконструкции.

— И ставили условия?

— Условия — конечно. Проводите реформы, откажитесь от регулирования, постепенно отпускайте цены на хлеб и молоко. Но я вам скажу, что без их поддержки нам было бы очень сложно. Потому что мы начали реформы на пустом месте. Без соответствующего законодательства, без базы, без инфраструктуры. Все пришлось делать с нуля. Создавать банковскую систему. Создавать базу для начала приватизации. Начинать аграрную реформу.

— Опыт капиталистического существования Молдавии до 1940 года пригодился? Ведь в вашей стране, как и в странах Балтии, были люди, которые, что называется, на генетическом уровне имели опыт несоциалистического существования.

 — Я и сам хотел вспомнить Балтию. Меня много критиковали за то, что балтийские республики преуспели, а Молдова — нет, так как в отличие от них стала членом Содружества Независимых Государств. При этом люди забывают, что балтийские республики до 1940 года были странами самостоятельными, членами всевозможных организаций, ассоциаций и мирового сообщества. Республика Молдова сперва была частью царской России, а с 1922 года — румынского государства. Поэтому нам пришлось проводить реформы параллельно с созданием государства.

Несколько лет назад у нас был с визитом премьер-министр Литвы. Мы вместе с ним встречались с группой наших бывших политиков-депутатов первого парламента и так далее. Ознакомившись с нашей деятельностью, он сказал так: «Теперь я понял. У вас не было той консолидированной поддержки Запада после получения независимости, какая была у нас». И я его поблагодарил, потому что он немножко облегчил мне участь. Опыта у нас, повторюсь, практически не было. Поначалу что-то получалось только благодаря нашей настырности. Но у нас были очень романтические настроения: мы думали, что переходный период [от плановой экономики к рыночной] закончится за несколько лет. С одной стороны, это нас мобилизовало. С другой, как видите, период не закончился до сих пор.

— То есть вы рассчитывали на одну скорость перемен, а выяснилось, что это перемены длиной в целое поколение, если не больше. Ментальность людей менять сложнее, чем экономику?

— Вы знаете, мне бы было легче ответить на этот вопрос, если бы в 1996 году меня переизбрали президентом. Тогда я бы отвечал действительно за все. Я считаю, что начатое дело надо довести до конца, но получился обрыв. Я никогда не критикую моих последователей, никого. Даже Владимира Николаевича Воронина (третий президент Молдовы, 2001–2009 годы. — А.Д.). Каждый в меру своих сил старался что-то делать. Но в процессе потерялась последовательность действий.

Приведу один пример по части аграрной реформы — это мне ближе, потому что я по специальности агроном. Мы собрались и решили: самое главное в аграрной реформе, чтобы крестьянин стал хозяином земли. При этом на первых порах у нас вообще не было микротехники — только машины для больших площадей. Мы вручили крестьянам документ на землю и уговорили их совместно использовать существующую технику. Временно, пока создастся инфраструктура. Я думал, переходный период мог занять лет пять. Но тут появилась программа «Земля» — Pământ по-молдавски, — и землю начали делить. При этом у нас она не была возвращена бывшим хозяевам, потому что где их искать? Часть депортировали, часть уехала. Тогда было принято решение разделить землю по квотам. На тот момент это была самая большая ошибка: люди остались с землей, но без средств для ее обработки, без организации защиты растений, без инфраструктуры. Потому что последовательность прервалась. Но что вы думаете? Помучились, помучились, а потом пришли коммунисты к власти и стали опять консолидировать земли. Появились крупные владельцы, и, к сожалению, до сих пор у нас очень мало техники.

Второй этап аграрной реформы, как мы ее видели, — это создание класса фермеров. Мы осознавали, что не все будут обрабатывать свою квоту, кто-то ее продаст, а кто-то будет скупать участки. И тогда возникнут фермерские хозяйства — по 30, 40, 50 гектаров. Там будет свой трактор и другая техника. Но и это дело заглохло.

— В правительстве не осталось людей, которые готовы были заниматься землей? Или у людей не было денег, чтобы выкупать ее?

— И то и другое и — еще раз — отсутствие на первых порах возможности обрабатывать землю.

— На это не давали кредиты?

— Кредитование есть до сих пор, и все время власти стараются, чтобы процент был небольшой.

— Иностранцам можно было покупать у вас землю?

— Нет, в бытность моего президентства — нельзя.

— Это было сознательное решение или никто особенно на этом не настаивал?

— Сознательное. Иначе мы вошли бы в противоречие с крестьянами.

— Хочу спросить о ваших отношениях с ключевыми политиками того времени — Бурбулисом, Шахраем, Ельциным. Как они относились к нежеланию Молдавии оставаться в тесном союзе с Москвой? Я так понимаю, что с Горбачевым после развала Союза вы не встречались?

— Только пару раз говорили по телефону. С Бурбулисом же я вообще никогда не общался, как и с Гайдаром. К Борису Николаевичу, несмотря на то что у него была пара выпадов в мой адрес, особенно во время приднестровского конфликта, я относился очень хорошо, с уважением. Хотя на заседаниях глав государств Содружества конфликт меня давил так, что я иной раз выходил из нормальных отношений с Борисом Николаевичем. Впрочем, он не обижался. Но у меня сложилось впечатление, что вокруг него были люди, которые решали не так, как думал Борис Николаевич. Например, во время приднестровского конфликта. Грачев 19 мая 1992 года подписал приказ, что Приднестровье — это исконно русская земля, ее надо защищать. Этим он практически дал команду военным выйти из казарм. Я уверен, что Борис Николаевич никогда бы на такое не пошел. И он в итоге помог приостановить конфликт. Исполнителем был Руцкой, тогда вице-президент. Он приехал в Молдову по указанию Ельцина, подготовил документы, потом полетел в Тирасполь и успокоил тамошних горячих лидеров. Так что роль Бориса Николаевича была огромной. Я с ним постоянно контактировал, когда он еще был в форме и был руководителем Российской Федерации.

— Если бы у вас была возможность повторить события 25-летней давности, что бы вы сделали иначе? Хотели бы вы исправить какие-то ошибки?

— Сложно сказать. Я считаю, что в тех условиях делал все возможное, чтобы и государство создать, и обеспечить его безопасность. Провозгласить независимость — это одно, но потом надо создать полицию, армию, органы безопасности, начать реформы. Тогда все делалось президентскими указами, которые потом дебатировались в парламенте, — законов-то не было! Я считаю, что в тех условиях я поступал правильно. Единственное, о чем я жалею, — что не удалось предотвратить вооруженную фазу приднестровского конфликта. Но в этом нет нашей вины.

— Но ведь не бывает, чтобы виновата была только одна сторона. Наверное, какие-то ошибки были и со стороны Кишинева?

— Были горячие головы и в Кишиневе. Но мне как-то удавалось гасить этот огонь.

Мирча Иванович Снегур

Родился в 1940 году в селе Трифанешты (сейчас — Флорештский район Республики Молдова). В 1989–1990 годах возглавлял Верховный совет Молдавской ССР. Поддержал законопроект о присвоении молдавскому языку статуса официального и возвращение к государственному флагу-триколору. В 1990–1997 годах — первый президент Республики Молдова. В 1992 году выступал за ликвидацию самопровозглашенной автономии Приднестровья, что в итоге вылилось в приднестровский конфликт.

Интервью состоялось в апреле 2016 года.

Права на книгу Аркадия Дубнова «Почему распался СССР. Вспоминают руководители союзных республик» принадлежат фонду наследия Егора Гайдара с сохранением копирайта.

На фото к публикации Мирча Снегур в 2011 году в Кишиневе. Источник


Публикации по теме:

Александр Дынкин: «Трудное настоящее заставляет обращать взгляды назад»
Бывший помощник премьер-министра Евгения Примакова экономист Александр Дынкин вспоминает о просчётах руководства позднего СССР
Николай Рыбаков: Почему Советский Союз в России все еще жив
Николай Рыбаков доказывает, как в практике современной российской власти сохраняются подходы советского руководства

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог
escort eskişehir escort samsun escort gebze escort sakarya escort edirne