На пути к новой Беларуси: еврейский вопрос

19.07.2021

Ставшая уже привычкой традиция в оппозиционном дискурсе использовать термины «геноцид», «фашизм», «гестапо» по отношению к режиму Лукашенко, на деле может серьёзно обесценить сами эти понятия, столь болезненные в истории Белоруссии. Однако на деле это сравнение имеет под собой ряд оснований. Лукашенко ставит во главу угла принцип суверена, стоящего над законом и отрицающего правовое государство, которое в своё время Гитлер считал еврейской идеей. О лингвистическом соотнесении нацистской Германии с диктатурой Лукашенко, читайте материал Саши Гринкевич

То, что со мной сделали…, было далеко не самой ужасной формой пытки… И все же, через двадцать два года после происшедшего, на основании опыта, отнюдь не исчерпывающего меру возможного, я рискну утверждать: пытка — это самое страшное, что человек может хранить в себе./…/

…с первым ударом доверие к миру терпит крушение. Тот другой, которому я физически противостою… навязывает мне свою телесность. Он прикасается ко мне и таким образом меня уничтожает. Это как изнасилование, половой акт без согласия одного из партнеров… И если помощи ждать неоткуда, физическое торжество другого человека над тобой окончательно становится экзистенциальным уничтожением.

Жан Амери

Геноцид евреев во время Второй мировой войны стал значимой исторической отсылкой для интерпретации событий, происходящих в Беларуси после выборов.

Словарь и символы, связанные с нацистским геноцидом еврейского населения Европы, стали использоваться для описания репрессий в отношении граждан Беларуси, включившихся в протест. «Гетто», «концлагерь», «фашисты», «геноцид белорусского народа» — знаковые термины из протестного публичного дискурса.

Самым известным символом в этом контексте стал нагрудный знак в виде желтой восьмиконечной звезды с цифрами «23.34» в середине, созданный известным белорусским дизайнером Владимиром Цеслером. Этот знак прямо отсылает к шестиконечной «звезде Давида», которую нацисты обязывали носить евреев.

1.

Как следует понимать эту отсылку, это соотнесение актуальных реалий с прошлой трагедией? Слово «соотнесение» кажется здесь наиболее предпочтительным — в силу его максимальной нейтральности: ибо нам нужно как раз ответить на вопрос, что это означает, что мы стали рассматривать такое настоящее и такое прошлое вместе — соотнесли их? Какого рода связь — параллель (?), аналогию (?) — мы здесь видим? Каков характер и смысл этого соотнесения?

Можно ли, например, сказать, что мы имеем дело с метафорой? Вроде ставшего давно привычным метафорического использования различных библейских выражений: апокалипсис, конец света, рай на земле, земля обетованная и тд. Действительно, в массовой культуре можно найти примеры метафорического юмористического или иронического обыгрывания соответствующих слов: например, «устроим геноцид», «устроим Освенцим» и т.п. Но в таких случаях речь идет именно о «черном юморе» (schwarze Komödie), то есть сознательной профанации священного. Вместе с тем в политическом, моральном, академическом дискурсе «геноцид», «Холокост» не могут быть метафорами — то есть не могут быть переведены ни в регистр художественного приема, ни в регистр абстрактного концепта. Нетрудно увидеть здесь прямую связь с известным тезисом Теодора Адорно о невозможности поэзии и метафизики после Освенцима.

Проблематичным является и использование слова сравнение. В современном научном дискурсе, касающемся темы Холокоста, идут довольно острые дискуссии о допустимости сравнения Холокоста с другими примерами массового насилия и уничтожения в европейской и мировой истории. Показательно, что в этих дебатах едва ли может быть найдено некое паллиативное решение, ибо речь идет о конфронтации полярных точек зрения: на одном полюсе совершенно однозначное утверждение о сингулярности, исключительности, события Холокоста, на другом — не менее однозначный призыв отменить табу на сравнение (мартовская статья в немецкой газете ZEIT, написанная американским исследователем Холокоста Михаэлем Ротбергом и немецким историком Юргеном Циммерером, так и называлась „Enttabuisiert den Vergleich!»).

В конце 20 века табу на сравнение было нарушено в рамках резонансного «спора историков» (Historikerstreit), инициированного Эрнстом Нольте в 1986 году.

«Разве Архипелаг Гулаг не был чем-то более изначальным, чем Освенцим?» — вместе с этим вопросом Нольте выносил на обсуждение ученой аудитории и, в целом, образованной публики тезис о том, что нацистские преступления следовали той же логике массовых репрессий и истребления, которая прежде была введена сталинским режимом. Сегодня ряд ученых считают обоснованным сравнивать нацистскую политику массового уничтожения (включающую два аспекта: уничтожительную войну за жизненные пространства «на Востоке» и Холокост) с массовым насилием и преступлениями европейских колониальных режимов. И снова, как и тридцать лет назад, в ответ звучат контр тезисы, подчеркивающие исключительность катастрофы, которая сделала нарицательное ивритское слово именем собственным, то есть указывающим на нечто, что не имеет аналогов в истории: Шоа.

Нужно отметить, что слово «сравнение» по самой своей семантике предполагает уравнивание и подспудно навязывает калькулирующий подход. В противоположность этому большинство исследователей и интеллектуалов послевоенного времени всё-таки настаивают на «качественном» отличии нацистскойполитики геноцида. Жан Амери (1912-1978) (австрийский писатель, который во время войны участвовал в движении Сопротивления, прошел через гестапо и несколько концлагерей, включая Освенцим) еще в 1966 году писал о «политической мистификации послевоенного времени, которая представила нам коммунизм и национал-социализм как две не слишком отличающиеся друг от друга формы проявления одной и той же сущности. Нам все уши прожужжали, твердя: Гитлер и Сталин, Освенцим и Сибирь» (из книги: «По ту сторону преступления и наказания. Попытки одолённого одолеть»). Дина Порат, историк, профессор Тель-Авивского университета, добавляет еще один ракурс в критике компаративистского подхода и говорит о сравнении в смысле помещения Холокоста в один ряд со страданиями других народов при нацистском режиме. Порат считает, что такое сравнение является одной из форм отрицания Холокоста (Holocaust denial), потому что опять же означает стирание, нивелирование исключительности еврейской катастрофы.

2.

Соотнесение, с которым мы имеем дело, — это и не метафора, и не сравнение как логическая операция, стирающая (скрывающая), уникальность события Холокоста.

Здесь важно учесть, что соотнесение нацистского геноцида евреев с репрессиями в отношении участников/участниц белорусского протестного движения, имеет в нашей стране совершенно особый культурно-исторический и политический контекст. Отметим несколько ключевых моментов в этой связи:

  • многовековое сосуществование на наших землях евреев и предков современных беларусов;
  • репрессивная политика Российской империи в отношении обоих народов: с одной стороны, специальные запреты для иудеев, лишающие их полноценного гражданского статуса; с другой стороны, специальные запреты для беларусов, лишающие их права на развитие своего языка и культуры;
  • до 1938 белорусский и идиш были среди четырех действующих официальных языков в БССР; в белорусских местечках и деревнях полиязычие (включая умение разговаривать и на белорусском, и на идиш) было нередким явлением;
  • в 1937 в Курапатах были расстреляны поэты и белорусского, и еврейского происхождения;
  • научный консенсус по поводу того, что на территории Беларуси местные жители в меньшей степени шли на коллаборацию с нацистами в плане «окончательного решения еврейского вопроса», чем в других оккупированных восточноевропейских странах;
  • замалчивание о Холокосте как особом феномене в официальном советском дискурсе о войне и продолжение этой советской традиции в постсоветской Беларуси при режиме Лукашенко.

С учетом намеченного выше исторического контекста, важно подчеркнуть, что интересующее нас соотнесение указывает одновременно и на Холокост в целом, и

на «наши жертвы» в этой катастрофе и тем самым устанавливает новую историческую связь с ними. Литовский историк Альвидас Никжантайтис, выступая на Белсате в 2018, отмечал, что уже «2-3 года как литовцы начали осознавать, что евреи — это тоже наши жертвы», в смысле — тоже жертвы литовского народа. Это высказывание содержит важную политическую импликацию: оно предполагает, что «литовского» нужно понимать расширительно, инклюзивно — полиэтнично. Белорусская революция 2020 становится уникальным хронотопом, в котором происходит новое осознание евреев как «наших жертв» и завязывается новый узел в культурно-историческом переплетении двух народов: еврейского и белорусского.

Новая актуализация их исторической взаимосвязи осуществляется в результате сложного фактического и символического сцепления ряда политических жестов и действий. Вот лишь некоторые ключевые моменты, которые пунктирно позволяют отследить контуры нового белорусско-еврейского переплетения: задержанных, которые были с б/ч/б символикой и/или говорили по-белорусски, помечали особым образом и подвергали особенно жестоким избиениям и пыткам; в народе появляется обозначение «фашисты» в отношении представителей силовых органов; Цеслер создает нагрудный знак в виде желтой восьмиконечной звезды; Вольны хор в День памяти жертв геноцида поет на мемориале Яма гимн-молитву «Магутны божа».

Последняя акция требует отдельного комментария. На первый взгляд может показаться, что она основывается на тех же политических установках, которые продвигает официальный коммеморативный дискурс о войне. Возьмем для сравнения траурный митинг у мемориала «Яма», организованный властями 19 марта 2021.

Согласно отчету Белта, на митинге по традиции говорилось о «непокоренном врагом белорусском народе». Без какого-либо выделения Холокоста как особого феномена. Напротив, было подчеркнуто, что «Война не делила людей по национальностям и вероисповеданию». Акция, проведенная Вольным хором, состоялась 9 декабря 2020 и была приурочена к Международному дню памяти жертв геноцида. Как сообщалось в независимых сми, на мемориале «Яма» хор спел гимн-молитву «Магутны Божа» обо всех без вины убитых и репрессированных. На акции была развернута растяжка с надписью «Уголовный кодекс Республики Беларусь. Статья 127. Геноцид». Видеозапись акции завершалась цифрами, отражающими количество задержанных, заведенных уголовных дел и убитых во время протестов.

Как видим, в обоих случаях использовалась обобщающая риторика. Однако же, эта поверхностная аналогия не должна вводить в заблуждение. В описании акции Вольного хора выражение «обо всех» ни в коей мере не предполагало уравнивания и стирания различий — нивелирующего обобщения. Чтобы избежать превратного толкования этой значимой акции, нужно вернуться в контекст отмеченного ранее фактического и символического переплетения различных политических жестов и действий. Здесь следует отдельно остановиться на 8-конечной желтой звезде Цеслера. Благодаря своей структуре она позволяет правильно понять смысл нового соотнесения нацистского геноцида евреев в 20 веке и репрессий белорусских граждан в 21 веке. Важным (эвристичным) является собственно сдвиг от аутентичной 6-ти-конечной «звезды Давида» к 8-ми-конечной звезде. Этот сдвиг устанавливает различение, которое упреждает отождествление еврейского прошлого и белорусского настоящего, но при этом указывает на определенную общность: в своем различении обе звезды отсылают к режимам, которые или практикуют целенаправленный «окончательный» геноцид, или применяют тактики/силовые меры, вызывающие прямые ассоциации с геноцидом.

Таким образом, соотнесение, с которым мы имеем дело, основано не на привнесенном идеологическом нивелировании различий, а на живой исторической ассоциации. Эта историческая ассоциация не может быть описана исключительно в терминах политики памяти (не является чистой конструкцией), но имеет своим источником актуальный человеческий опыт столкновения с репрессиями. Именно личный опыт, индивидуальные переживания шокирующих репрессий заставляют вспомнить — реактуализировать в новом контексте — геноцид евреев как чудовищное событие, вошедшее в историю Беларуси. Экзистенциальный (личностный) характер этой ассоциации не позволяет упрекнуть её ни в нелегитимном уравнивании, ни в инструментализации катастрофического опыта Холокоста.

3.

Соотнесение не устраняет различия, но позволяет навести фокус на политический принцип, который обусловил и геноцид евреев во Вторую мировую войну, и репрессии белорусских граждан в ходе послевыборных протестов. Мы видим, что и здесь, и там человеческие индивиды становятся жертвами жестокого насилия и истребления, которые применяются за рамками государственной правовой системы (за рамками такого института, как правовое государство). И здесь, и там мы сталкиваемся со властью, которая действует «поверх» законов, и результатом её действия становится редукция личности к голой телесности — в том смысле, что нет человеческого закона, который здесь и сейчас был бы защитой для данного человеческого существа. Совершенно очевидно, что такого рода соотнесение жертв нацистского режима и жертв нынешнего белорусского режима не имеет ничего общего с так называемым victim competition.

Это соотнесение высвечивает экстремальные проявления такого устройства власти, при котором властитель (суверен) может определять ситуации, пространства и категории людей («врагов»), на которые действие закона не распространяется. Карл Шмитт (немецкий политический мыслитель, получивший имя «коронованного юриста Третьего Рейха») называл такую власть «суверенной властью». Суверен — это монарх-диктатор, который, с одной стороны, выступает гарантом соблюдения закона, с другой — занимает позицию «над законом», то есть может его заморозить, отменить или пересмотреть, если считает, что это необходимо в интересах безопасности государства. Дискурс, который представляет такое устройство власти, получил название «политическая теология», потому что возможность занять позицию над законом и оттуда устанавливать новый законопорядок для людей делает суверена подобным Богу.

Шмитт характеризует позицию суверена с помощью понятия «состояние исключения» (Ausnahmezustand). Если государство — это система управления людьми в соответствии с законом, то принцип суверенной власти позволяет диктатору быть не просто представителем государства, но действовать «над государством», то есть принимать решения, нарушающие обычный государственный порядок — так вводится чрезвычайное положение.

Американский историк Тимоти Снайдер обращал внимание на тот факт, что в списке идей, которые Гитлер считал еврейскими, была и идея правового государства. Нацистский диктатор не рассматривал правовое государство как цель немецкой расы. Он полагал, что, когда начинается настоящий расовый конфликт, представляющий угрозу для нации, государственное управление (соблюдение государственного законодательства) упраздняется, теряет общеобязательную силу. В этой связи характерной чертой нацистского режима было разделение полномочий между государством и СС. Концентрационные лагеря и лагеря смерти были местами, не подотчетными государственной бюрократической машине, ими занималась СС. Это военизированное формирование изначально создавалось и функционировало не внутри государственной системы, а как отдельная репрессивная структура, призванная охранять суверена-диктатора и осуществлять его суверенные решения, прежде всего — решение об окончательном истреблении европейских евреев.

В послевыборный период граждане Беларуси, поддержавшие демократический протест, столкнулись с массовым насилием, также применявшимся вне рамок правовой системы. Действия силовиков были санкционированы и впоследствии публично одобрены «сувереном». Фразой «не до законов» белорусский диктатор в неформальном порядке обозначил, что в стране действует чрезвычайное положение.

4.

Соотнесение репрессий, осуществляемых белорусским режимом, с нацистским геноцидом евреев открывает новый смысловой горизонт: устанавливает новую связь между прошлым, настоящим и будущим. В диахронической перспективе оно показывает, что спустя 80 лет в Европе снова происходит гуманитарная катастрофа в силу чудовищного эксцесса суверенной власти.

По своей структуре позиция суверена означает, что он — как «исключение из правил» — сам решает, нужно или нет подчиняться закону. В случае опознания угрозы его экстраординарная позиция предполагает, что могут быть определены «враги»,

которые также будут исключены из сферы действия закона — но уже в качестве тех, к кому может быть применено насилие, не сдерживаемое и не регулируемое существующим законом. Принцип суверенной власти оказывается правовой ловушкой, в которой абсолютное своеволие суверена может обернуться абсолютным бесправием лиц, объявленных диктатором врагами. Отсылка к Холокосту — это напоминание, к какой гуманитарной катастрофе может вести реализация политических импликаций суверенной власти.

В синхронической перспективе это соотнесение также имеет важные практические импликации. Оно придает культурно-исторической связи евреев и беларусов новую актуальность и новую этико-политическую валентность. Имея в качестве бэкграунда совершенно специфический культурно-исторический опыт сосуществования, эти народы по-новому соотнеслись в актуальном социально-политическом контексте, чтобы самим этим соотнесением снова поставить под вопрос — критически высветить — принцип суверенной власти, традицию политической теологии, и чтобы по-новому заострить вопрос о легитимации насилия в социальной жизни.

Саша Гринкевич, политический теоретик

PS.

«Тут акрамя года незаконнага зняволення і закрытага „суду» вырашылі дабіць яшчэ знявагай чалавечай годнасці. Па-першае, бясконцыя раздзяванні, прысяданні ў голым выглядзе, суправаджэнне ў кайданках у позе „ластаўка», як быццам я нейкі асабліва небяспечны злачынец./…/ З гэтымі сталымі ператрусамі і раздзяваннем адчуваю сябе як вязень у Асвенцыме»

Игорь Лосик


Публикации по теме:

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог