«Антиэлитный шторм» и судьба демократии в Европе

30.07.2021

Статья Сергея Федюнина рассказывает об антиэлитизме и его влиянии на политические процессы в странах Европы. Это новое движение, сопровождаемое всплеском популизма и глобализацией общественных отношений, способно серьёзно скорректировать общественно-социальную систему

Введение

В последние годы мир столкнулся с заметным ростом антиэлитных настроений. Особенно заметной данная тенденция стала в западных демократиях после экономического кризиса 2008 года. По данным американской консалтинговой компании «Edelman», практически повсеместно на Западе наблюдается растущий «разрыв доверия» (trust gap) между «информированной частью общества» и «массовым населением», которое все реже доверяет существующей «системе». Это относится не только к политическим (исполнительная и законодательная власти государства), но и к общественным институтам, таким как образование и СМИ [Edelman Trust Barometer 2017].

С конца прошлого века в большинстве демократий отмечается рост влияния популистских партий и движений, капитализирующих свое влияние на протесте против политического истеблишмента и проводимой им политики, невыгодной «не-элитам». В 2016 году на пост президента США был избран Дональд Трамп, обещавший «осушить вашингтонское болото» — замкнутую касту политиков, чиновников и лоббистов. Трамп обещание не выполнил (да и не мог этого сделать), но зато оно помогло ему на четыре года занять Белый дом. Это событие было воспринято многими как угроза для стабильности американской политической системы и для демократии вообще. Политологи Стивен Левицки и Дэниэл Зиблатт даже выпустили «книгу-предостережение» с пугающим названием: «Как умирают демократии» [Levitsky, Ziblatt 2018], в которой они пытаются доказать, что популизм неминуемо ведет к авторитаризму.

Мы также стали свидетелями проявлений низового антиэлитного протеста в форме массовых движений, преодолевающих государственные границы. К ним относятся движение Occupy Wall Street (более известное как Occupy movement), появившееся в США в 2011 году, и движение «желтых жилетов», разгоревшееся во Франции осенью 2018 года и подхваченное в соседних странах Европы. Наряду с этим отмечается распространение — особенно в Интернете и социальных сетях — всевозможных теорий заговора, вменяющих элитам невероятные по масштабу и зловредности намерения или действия: от «стремления» Джорджа Сороса, Еврокомиссии или Ангелы Меркель наводнить Европу мигрантами до теории QAnon, согласно которой Соединенными Штатами правит тайная и могущественная клика сатанистов-педофилов, состоящая из руководства Демократической партии, бизнесменов и голливудских знаменитостей. Пандемия COVID-19 породила новую порцию подобных теорий: политические лидеры, вступившие в сговор с фармацевтическими корпорациями (Big Pharma), якобы намеренно создали вирус для того, чтобы приумножить свое богатство и влияние на судьбы людей.

Настоящая статья является попыткой объяснить указанные явления с позиций политической науки и продолжает размышления автора о природе популизма и элитизма [Паин, Федюнин 2018; 2019]. Основываюсь на апелляции к отдельным страновым кейсам демократических странах Запада, представленный ниже анализ рассматривает антиэлитизм как фактор влияния на политический процесс в транснациональной и глобальной перспективе. При этом я не считаю, что его влияние на либеральную демократию исключительно негативное или деструктивное, поскольку антиэлитизм может способствовать внутренней корректировке демократических систем. Основное внимание будет уделено политико-административным элитам западных демократий и протесту против них.

Данная работа преследует три основные цели. Во-первых, уточнить значение термина «антиэлитный шторм» в политике. Вторая и главная цель — выделить ключевые причины подъема антиэлитарных движений и настроений в западных демократиях, выступающих главной ареной их действия. Я утверждаю, что современная волна антиэлитизма в значительной мере вызвана глубинной трансформацией демократических систем, вызреванием особой формы меритократии и накоплением негативных эффектов от глобализации в форме внутренних расколов общества. Наконец, я обозначу некоторые «тектонические» изменения в демократических странах, вызванные антиэлитарной волной или происходящие под ее влиянием. Указанные цели определяют структуру статьи, состоящей из трех частей и краткого заключения с выводами анализа.

1. Антиэлитный шторм в политике: о чем речь?

Современная демократия имеет два основных измерения — «прагматическое» и «искупительное» [Canovan 1999]. «Прагматика» демократии состоит в институционализации конфликтов, решение которых происходит мирным путем посредством смены власти на выборах и открытой дискуссии (делиберации). Она также позволяет находить компромисс между частной жизнью граждан, пользующихся многочисленными свободами, и ограниченным участием широких слоев в принятии политических решений. Эта работа поручается профессиональным политикам, выступающим в роли народных представителей [Манен 2008]. «Искупительное» же измерение демократии предполагает, что политическая система управляется от имени народа и существует ради его блага. Народу (демосу), этой центральной политической фикции, принадлежит роль высшего судьи, хозяина и даже искупителя, бога на земле. И здесь разрыв между избранным меньшинством управляющих и огромным большинством избирателей-управляемых приобретает драматический характер: неспособность (или весьма ограниченная возможность) правителей улучшить благосостояние и самочувствие управляемых ведет к попыткам сократить данный разрыв, порой при помощи радикальных форм протеста. Например, политический порядок отвергается как «антинародный», а постулируемые носителями власти ценности отторгаются как элитарные. В этом состоит суть «антиэлитного шторма» в его политическом выражении. Наиболее ярким его выражением является рост влияния популистских партий и движений в странах Запада и за их пределами. Популизм несет в себе особое ви́дение демократии и, в этом смысле, тесно связан с последней, следуя за ней «как тень» [Canovan 1999: 10].

Политолог Кас Мюдде определяет популизм как «идеологию, представляющую общество разделенным на две гомогенные и противостоящие друг другу группы — “непогрешимый народ” против “коррумпированной элиты” (“the pure people” versus “the corrupt elite”), и настаивающую на том, что политика должна выражать общую волю (volonté générale) народа» [Mudde 2004: 543]. Это определение применимо как к низовым и спонтанным, так и к организованным формам популизма. В аналитическом плане полезно выделить две его основные разновидности, которые часто смешиваются на практике. С одной стороны, это «левый», протестный популизм, выступающий против «неолиберальной» политики жесткой экономии (austerity), растущего неравенства и дискредитации «народных» ценностей; с другой — «правый» национал-популизм, который ориентирован на национальную идентичность и связан с проявлениями ксенофобии и нативизма (т.е. антииммигрантскими настроениями и принципом «национального превосходства» так называемых коренных граждан-членов нации) [Taguieff 2007: 217-267].  

2. Причины антиэлитной реакции: политическая технократизация, разгул меритократии и поляризующие эффекты глобализация

Одна из важнейших особенностей нынешнего антиэлитного шторма — широта его охвата, ведь он затронул (хотя и в неравной степени) большинство демократий мира. Притом это не только «молодые» демократии, появившиеся на свет в конце ХХ века, но и страны с вековыми демократическими традициями. Противопоставление «хорошего народа» «плохой», «недостойной», «коррумпированной» элите быстро стало транснациональным феноменом. Некоторые исследователи даже заговорили о наступлении «эпохи популизма» (“age of populism”) [Krastev 2007] и «популистском духе времени» (“populist Zeitgeist”) [Mudde 2004]. Вместе с тем многие обращают внимание на то, что рост популизма носит во многом реактивный характер. Отсюда частота использования в экспертной среде выражения populist backlash («ответный удар популизма»). Возникает вопрос: что спровоцировало или провоцирует эту реакцию? Опираясь на современную научную литературу, я выделяю три ключевые причины.

Вызов политической технократизации

Первая из этих причин связана с изменением партийно-политического устройства (западных) демократий за последние десятилетия. Кризис системы массовых партий привел к становлению «аудиторной демократии» [Манен 2008: 271-290], в которой тон задает уже не партийный актив, а всевозможные медиа-эксперты, лоббисты и шоумейкеры. Партии больше не представляют интересы определенных социальных слоев, но выступают в качестве изолированных от общества «машин» для раздувания популярности кандидатов. Гражданам же отводится роль наблюдателей, склонных к вуайеризму (ежедневному наблюдению за жизнью политиков, уподобляющихся знаменитостям) и аккламации тех или иных политических решений [Урбинати 2016: 321-420].

Еще в начале 2000-х годов социолог Колин Крауч выдвинул тезис о становлении режима «постдемократии», т.е. такой системы, «в которой политики все сильнее [замыкаются] в своем собственном мире, поддерживая связь с обществом при помощи манипулятивных техник, основанных на рекламе и маркетинговых исследованиях», притом что все основные демократические институты остаются на своем месте [Крауч 2010: 7]. Автор предсказывал, что «энергия и жизненная сила политики вернется туда, где она находилась в эпоху, предшествующую демократии, — к немногочисленной элите и состоятельным группам, концентрирующимся вокруг властных центров и стремящихся получить от них привилегии» [там же: 9]. Политический персонал, вне зависимости от партийной и идеологической принадлежности его членов, оказывается одновременно более оторванным от требований и нужд широких слоев населения и более открытым для лоббистов, представляющих интересы частных компаний, включая влиятельные транснациональные корпорации (ТНК).

По словам другого социолога, Франка Фуреди, правящие элиты, будь они «правыми» или «левыми», создали пространство технократии, в котором политика сводится к менеджменту, а недовольному населению объясняют, что нынешнему порядку «альтернативы нет» (there is no alternative) [Furedi 2017]. Эта односторонняя коммуникация и не предполагает активного участия граждан, тем самым лишь усиливая образ замкнутой касты коррумпированных политиков, которые владеют словом в дискуссии, но неспособны услышать чувствующие отчуждение группы населения. Контрэлиты из неполитических сфер жизни, от Берлускони до Трампа, пытаются (не без успеха) использовать это массовое разочарование в политике. С ним связано распространение другого образа — образа «глубинного государства», т.е. совокупности элитарных акторов, саботирующих волю и игнорирующих мнение граждан[1].

Таким образом, антиэлитизм становится выражением недоверия к демократической системе в ее новой, технократической конфигурации, будь то в форме активного протеста, абсентеизма или голосования за «антисистемные» партии. Эти стратегии призваны вернуть широким слоям населения утраченный голос и указать правящему классу на свою преданность (и его равнодушие к) политическим вопросам, т.е. вопросам общего блага.

Меритократия vs. демократия: углубление культурного раскола

В теории, меритократический принцип находится в непростых отношениях с демократией как формой правления. С одной стороны, он выражает аристократическое (если не олигархическое) начало, противоречащее идеалу народовластия. С другой стороны, меритократия — реальность представительной демократии, без которой последняя не может функционировать. Собственно, лучшие (по крайней мере, так считается) представители демоса составляют костяк профессионального политического класса, обладающего специальными знаниями и навыками для формирования повестки, принятия решений в целях сохранения и развития сообщества, а также для защиты его интересов перед внешним миром. Ни одно общество, даже самое демократичное по существующим стандартам, не обходится без институтов, воспроизводящих правящие элиты.

Однако не все формы меритократии равны между собой и не все они соответствуют «духу времени». В начале XXI века мы стали свидетелями расцвета особой разновидности меритократии, которую политический философ Майкл Сэндел назвал «тиранией идеи заслуги» (tyranny of merit) [Sandel 2020]. В основе данного этоса лежит деление всех людей на (меньшинство) преуспевших и (большинство) неудачников: winners vs. losers. Успешные элиты склонны приписывать собственные успехи своим талантам, преуменьшая высокие стартовые возможности (воспроизводство элит из числа привилегированных классов) и действие фактора случайности. Степень успеха измеряется престижностью университетского диплома и уровнем заработка, тогда как полезные для общества, но не требующие высшего образования и, как правило, низкооплачиваемые профессии становятся объектом стигматизации. Неудивительно, что в широких слоях населения подобное поведение вызывает чувство обиды и ресентимента: хотя «путь к успеху» для них существенно затруднен из-за снижающейся социальной мобильности и растущего неравенства доходов, новый этос предполагает, что винить они могут только самих себя.

Для Сэндела, меритократическое высокомерие (meritocratic hubris) элит является ключом к пониманию роста популизма в западных демократиях и, в частности, избрания Д. Трампа в Белый дом. Действительно, «тирания успеха» входит в противоречие с демократическим идеалом сообщества равных граждан и республиканской концепцией общего блага. Преуспевшие элиты занимают морализаторскую позицию в отношении всевозможных «убогих» (basket of deplorables, по выражению Хиллари Клинтон) и «лузеров глобализации», не сумевших или не желающих адаптироваться к изменившейся реальности. На «смесь пренебрежения и опаски», с которой новые элиты взирают на массы, указывал еще Кристофер Лэш в начале 1990-х годов [Лэш 2002: 26]. Выступая с позиций американского популизма с его ценностями собственного достоинства, самоорганизации, здравого смысла и «пуританской» морали, Лэш полагал, что это высокомерие было признаком более общего явления — «восстания элит», которое он напрямую связывал с предательством ими демократических идеалов. Изобличая «вопиющее неравенство», социолог подчеркивал: «все зависит от ликвидации разрыва между элитами и остальной нацией» [Лэш 2002: 93]. Но этот разрыв имеет не только экономическое, но и культурно-символическое измерение. Об этом и свидетельствуют падение престижа рабочих профессий и социальная стигматизация сельского населения, жителей провинций и небольших городов, которые меньше доверяют политикам и демократическим институтам и более активно голосуют за популистов [Norris, Inglehart 2019].

Глобализация экономики и космополитизация элит

Подъем «тирании меритократии» был тесно связан с волной глобализации, набиравшей обороты с начала 1990-х годов, точнее — с ее чрезмерно оптимистичной оценкой в кругу политических, экономических и интеллектуальных элит Запада. После падения коммунизма в Европе превозносилась идея «открытого общества» со свободным передвижением товаров, капиталов, людей и идей. Одноименный благотворительный фонд, основанный Дж. Соросом в 1993 году, яркий тому пример.

Однако «открытость» имела и свою цену. По расчетам экономиста Дэни Родрика, начало роста поддержки популистских сил в странах Европы совпало с ускорением экономической глобализации [Rodrik 2018]. «Гиперглобализация», связанная с отказом от контроля за движением капиталов и переносом производств в страны с наименьшими сравнительными издержками, укрепляла международную интеграцию за счет внутренней дезинтеграции стран мира. В развитых странах Запада наблюдались деиндустриализация целых отраслей производства и упадок промышленных центров. Выгоды от глобализации также были распределены весьма неравномерно: богатство состоятельных преумножалось, а доходы широких слоев стагнировали, если не уменьшались (например, в результате потери работы). В пространственном отношении глобализация значительно усилила тенденцию к «метрополизации» — концентрации достатка в мегаполисах за счет «периферийных» районов [Guilluy 2016]. В социальном же отношении она способствовала дальнейшему упадку рабочего класса и частичной пауперизации средних слоев, для которых она оказалась не столько шансом, сколько проблемой или угрозой[2]. Это не могло не способствовать подъему антиэлитных настроений.

Глобализация также отрыла дорогу для небывалой «детерриториализации» элит, успех которых все в большей мере зависит от индивидуальной мобильности, полезных знакомств и личных связей поверх государственных границ. «Устанавливая связи со своими коллегами по всему миру, профессиональные, корпоративные и финансовые элиты стали отдаляться от своих соотечественников у себя дома», — отмечает Родрик [Rodrik 2019]. Неудивительно, что приверженность новому космополитизму характерна именно для привилегированных слоев населения [Calhoun 2003]. Это относится и к политическому персоналу западных демократий, карьерные перспективы которого больше не ограничены рамками национального государства. Глобализация открыла для членов правящей элиты дополнительные возможности, своего рода «план Б» — устроиться на работу в международную корпорацию или банк после завершения политической карьеры. Приведем лишь пару примеров. Жозе Мануэл Баррозу, португальский премьер-министр (2002-2004) и председатель Европейской комиссии (2004-2014), после ухода с политических постов перешел на руководящую должность в международную финансовую корпорацию «Голдман Сакс». А бывший британский вице-премьер (2010-2015) и экс-лидер Партии либеральных демократов Великобритании Ник Клегг в 2018 году стал вице-президентом компании Facebook по международным делам и связям с общественностью.

Растущая международная мобильность элит имеет целый ряд следствий, три из которых представляются наиболее существенными. Во-первых, она ведет к усилению циркуляции кадров между политической и экономической сферами (финансы, коммуникации, НКО) в планетарном масштабе, облегчая лоббистскую деятельность наиболее влиятельных ТНК. Во-вторых, она гарантирует политическому персоналу дополнительную степень свободы от воли избирателей с одной стороны, и от служения только «своему» государству и «своей» нации — с другой. С последним обстоятельством связано распространение представлений, которые политолог Жиль Деланнуа назвал «элитарной нациофобией»: речь о резком неприятии идеи нации и национального государства в наиболее образованных и обеспеченных кругах на Западе [Деланнуа 2018; Паин 2019]. Наконец, в-третьих, стремительный виток глобализации позволил привилегированным классам держать личные активы в странах с более выгодным налогообложением, где иной раз можно скрыть часть доходов[3]. Достаточно вспомнить дело французского министра бюджета Жерома Каюзака (2012-2013), осужденного за налоговое мошенничество.

Важно оговориться, что указанные три причины подъема антиэлитизма в той или иной степени характерны для всех демократических стран Запада. Однако их влияние не абсолютно и зависит от множества иных факторов и страновых особенностей.

3. Куда движется мир?

Современная волна антиэлитных настроений, затронувшая устоявшиеся западные демократии и (значительно) менее демократические страны в других частях мира, отнюдь не новое в истории явление. Больше века назад, на фоне первой волны экономической глобализации, достигшей своего пика к 1914 году, на Западе наблюдался подъем популизма, притом как «левого», так и «правого» [Rosanvallon 2020]. Разумно предположить, что и нынешний антиэлитный шторм является преходящим. Однако есть и основания полагать, что его последствия для демократических стран окажутся глубокими и долгосрочными. Переход к новой нормальности будет сопровождаться усилением конфликтов и даже войн, но уже не мировых, а «экономических» и «культурных».

Углубившийся зазор между элитами и обычными гражданами, а также внутренние расколы западных обществ будут способствовать возврату к ценности и принципам суверенного правления в разных формах [Паин 2021]: от спада интереса к мультилатерализму до принятия протекционистских мер и борьбы с иностранным влиянием (реальным или мнимым). При этом в странах, бросивших вызов «либеральному мировому порядку» под эгидой США, таких как Россия и Китай, суверенизм принял субверсивные формы [Krastev, Holmes 2019][4]. В самих Соединенных Штатах «трампизм» олицетворяет собой возврат к старым традициям политического суверенизма и даже изоляционизма.

Суверенизм в высшей степени характерен не только для отдельных стран, таких как Венгрия, Польша, Израиль или Великобритания (особенно в свете Брексита)[5]. Его рост заметен и на общеевропейском уровне. С одной стороны, это национал-популистская модель «Европы как крепости», осаждаемой иммигрантами (особенно из мусульманских стран), а с другой — сформулированный французским президентом Эмманюэлем Макроном проект «суверенной Европы» как самостоятельного игрока в глобальном мире.

Рост антиэлитарных настроений затронет и внутреннюю организацию демократических систем. Возникает спрос на новую политическую элиту, которая сумеет ответить на запросы широких слоев населения. Далеко не очевидно, что это удастся тем контрэлитам, которые используют популизм (и национализм) как стратегию для прихода к власти [Stroschein 2019]. В любом случае, истеблишменту придется искать более эффективные ответы на проявления антиэлитного протеста, нежели установление «санитарного кордона» или игнорирование популистов [Müller 2016]. В этом процессе характеристики правящих элит наверняка претерпят существенные изменения.

Восприятие глобализации как противоречивого феномена, скорее всего, станет более распространенным в элитных кругах. В западных странах все громче звучат призывы к ограничению глобальной экономики, основанной на больших дистанциях, и частичной релокализации производств — как по экономическим и экологическим причинам, так и по соображениям безопасности в условиях обострения международной конкуренции (прежде всего с Китаем). По всей вероятности, вырастет и осознание того, что рост популизма является ответом на объективное ослабление национального государства и его регулирующей функции «менеджера публичных рисков» перед напором глобального рынка [Hosking 2016]. В рамках Евросоюза противодействие ему может осуществляться и на национальном, и на европейском уровне — через «обуздание» экономических сил политическими [Ferry 2020].

Наконец, пандемия COVID-19 заставляет обратить внимание элит и публики на те рабочие профессии, которые продемонстрировали свою высокую общественную значимость (от младшего медицинского персонала до работников службы доставки). Мировой санитарный кризис может, таким образом, стать стимулом для более справедливого перераспределения не только материальных, но и символических ресурсов (престижа) в демократических обществах.  

Выводы

Волна антиэлитных движений и настроений не случайное явление в современных демократиях. Характерный для них разрыв между правящими элитами и простыми гражданами существенно увеличился под совокупным влиянием множества транснациональных факторов, включая технократизацию политики, разгул меритократического этоса и поляризующие эффекты глобализации. Эти трансформации обостряют противоречие между нормативными представлениями о демократии как «правлении народа» и реалиями современных политических систем. Они же провоцируют всплески массового гнева и разочарования в отношении истеблишмента.

По всей видимости, антиэлитарные движения и настроения последних лет окажут глубокое влияние на развитие западных демократий, но едва ли приведут к их скорому упадку или кончине. Из антиэлитной волны и обусловившего ее «отрыва элит» — более индивидуалистичных, более мобильных и космополитически настроенных, чем большинство их сограждан — можно и нужно извлекать уроки.

Антиэлитизм выступает фактором корректировки либеральной демократии, определяя одну из возможных траекторий перехода к новой нормальности путем реосвоения принципов суверенитета, обновления правящих элит (в частности под давлением со стороны популистских лидеров) и переоценки социальных норм. В недемократических странах антиэлитизм может выступать в качестве фактора демократизации [Паин, Федюнин 2019]. Об этом, в частности, свидетельствуют недавние события в Армении (революция весны 2018 года) и в Беларуси (протесты второй половины 2020 года).

По словам Ф. Фуреди, «необходимо сделать так, чтобы здоровый популистский импульс, возникший в последнее время, перерос в убежденность людей в том, что быть гражданином имеет значение» [Furedi 2017]. Необходима работа по укреплению ценности гражданского достоинства и расширению каналов политического участия в условиях все более образованного и хорошо информированного общества. Это позволяет надеяться на восстановление веры в демократические институты и их внутреннее оздоровление.

Сергей Федюнин

Работа была написана в рамках Третьего международного конкурса молодых европеистов «Россия, Европа, мир», организованного Экспертной группой «Европейский диалог» и Представительством ЕС в России при поддержке Фонда имени Генриха Бёлля. Подробная информация здесь


[1] В европейском контексте также получил широкое распространение образ «брюссельской бюрократии» – политико-административной элиты, находящейся вне гражданского контроля в условиях евроинтеграции. Последняя связана с частичным выходом процесса принятия решений за рамки национального государства и его многократным усложнением.

[2] Парадокс в том, что глобализация одновременно способствовала повышению качества жизни широких слоев, особенно ориентированного на потребление среднего класса, в странах Азии и Африки [Deaton 2013].

[3] Это относится и к российским политико-административным и экономическим элитам. Несмотря на осуждение Европы в российском политическом дискурсе, для влиятельных россиян она остается идеалом комфортной и достойной жизни. К тому же правовые системы европейских стран, в отличие от России, предоставляют надежную защиту права частной собственности ее владельцам.

[4] Фактор российской внешней политики также играет важную роль в процессе суверенизации государств Восточной Европы, включая Украину, Молдову и страны Балтии.

[5] Две последние страны оказались более успешными в борьбе с пандемией коронавируса, чем Евросоюз, организовавший централизованные закупки вакцин для стран-членов, что было проинтерпретировано некоторыми как доказательство превосходства модели суверенной нации-государства над межгосударственными объединениями.


Список литературы

Calhoun C. (2003). “‘Belonging’ in the Cosmopolitan Imaginary”. Ethnicities. 3 (4): 531-568.

Canovan M. (1999). “Trust the People! Populism and the Two Faces of Democracy”. Political Studies. 47 (1): 2-16.

Deaton A. (2013). The Great Escape: Health, Wealth, and the Origins of Inequality. Princeton: Princeton University Press.

Edelman Trust Barometer (2017). 15.01.2017. URL: http://www.edelman.com/news/2017-edelman-trust-barometer-reveals-global-implosion/. (Проверено 15.05.2021).

Ferry J.-M. (2020). Comment peut-on être Européen?. Paris: Calmann-Lévy.

Furedi F. (2017). “There Is an Alternative”. 25.01.2017. URL: https://www.spiked-online.com/2017/01/25/there-is-an-alternative/. (Проверено 15.05.2021).

Guilluy C. (2016). Le crépuscule de la France d’en haut. Paris: Flammarion.

Hosking G. (2016). “Why Has Nationalism Revived in Europe?”. Nations and Nationalism. 22 (2): 210-221.

Krastev I. (2007). “Russia as the ‘Other Europe’”. 17.11.2007. URL: https://eng.globalaffairs.ru/number/n_9779. (Проверено 15.05.2021).

Krastev I., Holmes S. (2019). The Light that Failed: A Reckoning. New York: Penguin Books.

Levitsky S., Ziblatt D. (2018). How Democracies Die. New York: Crown.

Mudde C. (2004). “The Populist Zeitgeist”. Government and Opposition. 39 (4): 541-563.

Müller J.-W. (2016). What Is Populism?. Philadelphia: University of Pennsylvania Press.

Norris P., Inglehart R. (2019). Cultural Backlash: Trump, Brexit, and the Rise of Authoritarian Populism. New York: Cambridge University Press.

Rodrik D. (2018). “Populism and the Economics of Globalization”. Journal of International Business Policy. 1 (1-2): 12-33.

Rodrik D. (2019). “Globalization’s Wrong Turn. And How It Hurt America”. July/August 2019. URL: https://www.foreignaffairs.com/articles/united-states/2019-06-11/globalizations-wrong-turn. (Проверено 15.05.2021).

Rosanvallon P. (2020). Le siècle du populisme: histoire, théorie, critique. Paris: Seuil.

Sandel M. (2020). The Tyranny of Merit: What’s Become of the Common Good?. New York: Penguin Random House.

Stroschein S. (2019). “Populism, Nationalism, and Party Politics”. Nationalities Papers. 47 (6): 923-935.

Taguieff P.-A. (2007). L’illusion populiste. Essai sur les démagogies de l’âge démocratique. Paris: Flammarion.

Деланнуа Ж. (2018). «Элитарная нациофобия: почему распространенное в элитах неприятие нации несостоятельно». Неприкосновенный запас. № 6 (122). С. 20-31.

Крауч К. (2010). Постдемократия / Пер. с англ. Н.В. Эдельмана. М.: ИД Высшей школы экономики.

Лэш К. (2002). Восстание элит и предательство демократии / Пер. с англ. Дж. Смити и К. Голубович. М.: Логос; Прогресс.

Манен Б. (2008). Принципы представительного правления / Пер. с англ. Е.Н. Рощина. СПб.: Изд-во Европейского ун-та в Санкт-Петербурге.

Паин Э.А. (2019). «Нациофобия и национал-популизм: взаимосвязь в условиях глобализации». Общественные науки и современность. № 5. С. 30-46.

Паин Э.А. (2021). «Универсализм и суверенизм: маятник взаимоотношений». Ideology and Politics Journal. № 1 (17). С. 22-43.

Паин Э., Федюнин С. (2018). «Нация и демократия. Статья 2. Иллюзии “постнационального” мира и кризис западных демократий». Общественные науки и современность. № 5. С. 82-99.

Паин Э.А., Федюнин С.Ю. (2019). «Популизм и элитизм в современной России: анализ взаимосвязи». Полис. Политические исследования. № 1. C. 33-48.

Урбинати Н. (2016). Искаженная демократия. Мнение, истина и народ. М.: Изд-во Института Гайдара.


Публикации по теме:

Институциональные факторы антиэлитного шторма во Франции
Статья номинанта конкурса молодых европеистов Михаила Фалалеева посвящена антиэлитному движению жёлтых жилетов во Франции
«Пробуждение силы» в электоральном ландшафте Европы: пример местных и региональных партий
Работа номинанта конкурса молодых европеистов Никиты Турова посвящена развитию местных и региональных партий в Европе
Причины «антиэлитного шторма» во Франции: случай «желтых жилетов»
Статья Александры Ватулиной, участницы конкурса молодых европеистов

Будьте в курсе,
подпишитесь на нашу рассылку

E-mail: info@eedialog.org

Все материалы сайта доступны по лицензии: Creative Commons Attribution 4.0
© 2019 Европейский диалог